По пустынному, чуть припорошенному снегом полю под резкими порывами ветра небольшая группа всадников продвигалась рысью от Лонгниддри к городку Хэддингтон, где Джордж Уишарт, презрев предостережения местного лорда Патрика Хепберна, графа Босуэлла, повинуясь зову Всевышнего, намеревался вознести молитву Господу нашему.
Всадники все время были начеку и, прокладывая себе путь этим серым январским полднем, всматривались в любое подозрительное движение. Ведь это могли быть друзья – лорды, обещавшие встретить их здесь, а может быть, и враги.
Впереди группы скакал худой, прямо державшийся в седле всадник; его внимательный взгляд был устремлен на дорогу, а руки держали тяжелый двуручный меч. Это был молодой человек лет тридцати, приставленный воспитателем к двум юным сыновьям сэра Хью Дугласа из Лонгниддри и служивший к тому же в округе общественным нотариусом. Его звали Джон Нокс; он уже больше не преклонял колени перед распятием Христа и не просил у Господа ответа на вопрос, почему тот лишил Шотландию своей милости. Ответ был найден и сформулирован словами Джорджа Уишарта: «Это Шотландия покинула Бога, сбитая с пути истинного „сворой папистов“». Нокс отказался от сана священника и принял реформатскую веру. Это было весьма опасное решение.
За стенами замка Стерлинг, где пребывала королева, равно как и за стенами столь же надежного замка Сент-Эндрюс, в котором обитал кардинал Битон, реформисты сновали из дома в дом, тайно принося с собой Библию с ее запрещенными законом духовными идеями. Хоронясь от бдительного ока королевы и кардинала, они обращали в свою веру всех тех, кто, быть может, и не испытывал «голода и жажды познания праведности», но по меньшей мере хотел попытаться найти новые пути к Богу. Это желание витало тогда в воздухе во всем христианском мире, подобно завлекающим песням сирен: приди и испей из этого источника. И люди откликались на зов, ибо их всегда влечет к запретному; некоторые действительно жаждали познать путь истинный, другие делали это из любопытства, а третьи – из побуждений бунтарского духа и отваги. Троянским конем Генриха VIII были вовсе не подкупленные и запуганные шотландские дворяне, которых он послал на север, а реформисты, выполнявшие свою миссию по зову сердца.
Джордж Уишарт, ушедший с головой в познание привнесенной из Европы протестантской теологии, учил и проповедовал столь смело, что кардинал, подобно охотничьей собаке, натасканной на след бобра, буквально навострил уши, пытался его выследить. Уишарт же продолжал открыто выступать с проповедями перед большими скоплениями верующих и пока успешно ускользал от кардинала. И вот теперь он направлялся в местечко, расположенное недалеко от Эдинбурга, не вняв предупреждению преданного ему лица о том, что королева и ее приверженец граф Босуэлл хотят схватить его.
Сторонники Уишарта упрашивали его хотя бы столь открыто не появляться на публике.
– Так что же, неужели я должен прятаться, подобно джентльмену, стыдящемуся своего дела? – отвечал миссионер. – И я осмеливаюсь проповедовать, если другие осмеливаются меня слушать.
И вот теперь, пересекая Лотианскую долину, всадники направлялись к месту встречи со своими сторонниками в Западной Шотландии. Ради этого они покинули безопасное место Файф, большинство жителей которого уже приняли протестантскую веру.
Джон Нокс поднял воротник грубошерстного пальто и пристально оглядел окрестности. Если, не дай бог, вдруг появится какой-нибудь враг, он тотчас же сразит его, и он еще сильнее сжал рукоять своего меча.
«Вообще лица духовного звания не должны носить оружия. Но разве я все еще церковный священнослужитель? Нет, клянусь кровью Христа! Та комедия возведения меня в сан священника, в которой я участвовал по своему неведению, была ничто и даже хуже, чем ничто! Нет, пока меня не позовет сам Господь, я – не священник».
В Хэддингтоне, где была самая большая в округе церковь, Уишарт прочитал две проповеди. Здесь послушать его явились очень немногие, хотя в других местах на его проповедях собирались тысячи горожан.
– Это дело рук графа Босуэлла, – сказал он во время вечерней малой трапезы в доме Джона Кокберна из Ормистона. – Он ведь из этой округи! Должно быть, он велел жителям держаться подальше, – молвил он, тщательно прожевывая кусок ржаного хлеба. Предварительно он благословил хлеб и возблагодарил Господа, после чего вкус хлеба стал совсем иным. – Что он собой представляет, этот Босуэлл? – Он оглядел сидевших за столом: Дугласа из Лонгниддри, Кокберна из Ормистона, землевладельца Бранстейна, Сэндилендса из Колдера. Уишарт был мало знаком с шотландскими хозяевами Лотианских земель.
– Мерзавец, – произнес Кокберн. – Человек, который предает всех. Его слово ничего не значит. И страшно амбициозен. Ради карьеры он готов продать и душу свою, и даже родную мать…
– Он уже продал свою жену, – заметил Бранстейн. – Он только что развелся с ней, прекрасной леди, урожденной Синклер, потому что надеялся втереться с доверие к самой королеве-матери.
– Он надеялся забраться к ней в постель, – грубо добавил Кокберн. – Законным образом, конечно.
– Вы имеете в виду, что он предполагал попытаться жениться на королеве-француженке? – спросил потрясенный Уишарт.
– Да, он еще не отказался от этой затеи.
Джон Нокс раздумывал, стоит ли ему вступить в разговор. Он съел еще несколько кусков баранины в соусе, а потом сказал:
– Моя семья знала Хепбернов на протяжении нескольких поколений. Мы сражались под их знаменами во многих войнах. Это отважные люди и обычно лояльны. А вот Красавец-граф – какая-то аномалия! Но нельзя поэтому чернить всех остальных членов этой семьи. Один из его замков находится всего лишь в нескольких милях отсюда вниз по реке – замок Хэйлс-он-Тайн. Возможно, граф сейчас там.
– Он… предан вере? – спросил Уишарт.
Нокс не удержался от смеха:
– Единственный алтарь, на который он молится, – это его зеркало.
За окнами опустилась тьма, поднялся ветер. Присутствующим все более становилось не по себе, хотя они старались скрыть это. Обычно, будь это другая компания, каждый из них справился бы со своим беспокойством, выпив еще несколько бокалов вина. Теперь же они лишь перемигивались и ждали. Наконец Уишарт встал и сказал:
– Давайте почитаем Священное Писание и помолимся.
Они собрались в другом конце комнаты, у камина, где теплился слабый огонь. Уишарт достал потрепанную книгу.
Он зачитал отрывок из восьмой главы о римлянах, и все погрузились в молитву.
По окончании молитвы Дуглас сообщил Уишарту, что сегодня же вечером возвращается в Лонгниддри.
Уишарт улыбнулся; он знал, что именно там случится и что это даже к лучшему. Он повернулся к Ноксу со словами:
– Тогда тебе придется сопровождать своего господина.
Нокс запротестовал:
– Нет, я должен быть здесь, чтобы охранять вас! Я буду биться, как святой Петр в Гефсимании[2], и прославлюсь тем, что отрежу ухо стражнику преосвященника.
– Отдай мне меч, Джон, – приказал Уишарт.
С большой неохотой, но все же Нокс послушно отдал меч.
– А теперь возвращайся к своей пастве, да благословит тебя Бог. Для жертвоприношения достаточно и одного.
Наступила ночь, все уже спали, и только Уишарт продолжал сидеть в ожидании. С ним остался Кокберн; не мог же он улечься спать и оставить гостя одного – это было бы нарушением закона гостеприимства.
Кокберн приказал принести побольше дров для камина и подогретый эль для проповедника. Уишарт сидел, безмолвно созерцая огонь в камине. Наконец он заговорил.
– Бедная Шотландия, – молвил он. – Ей предстоят тяжелые роды: вызволение реформаторской веры из подполья на свет божий. Только вера может спасти ее.
– Но у них же на протяжении тысячелетий была какая-то вера.
– Совершенно очевидно, что она не в состоянии помочь им. Посмотри на Шотландию! Она вот-вот потеряет свою независимость! Англичане избивают ее снаружи, а внутри ею управляют французы. Королева-мать и ее союзник кардинал повсюду насажали на все посты одних французов. А маленькой королеве всего четыре года, и она пока просто кукла.
Кокберн натянул на плечи одеяло.
– Я не вижу, каким образом реформаторская вера сможет что-то изменить.
– О, она даст людям надежду – веру в то, что они избраны Богом. И как только в человеке возникает это ощущение, он уже больше не раб – ни англичан, ни французов, ни королевы. Тогда шотландцы поднимутся и станут хозяевами своей судьбы.
Раздался громкий стук в дверь. Кокберн вскочил, а Уишарт остался сидеть на месте. Хозяин поплелся открывать дверь и столкнулся лицом к лицу с самим Красавцем-графом Босуэллом.
– А, вот и Уишарт! – воскликнул граф, кивнув ему. – Рад нашей встрече, сэр.
За спиной графа Кокберн мог слышать и видеть большую группу мужчин, а с ними – юношу, еще не совсем взрослого, но уже и не мальчика.
– Вы должны сдаться мне, – сказал граф. – Пошли.
Уишарт поднялся, но не сдвинулся с места.
– У вас нет другого выхода, – сказал граф. – Дом окружен, и в миле отсюда, в замке Элфинстон, с отрядом солдат находится сам кардинал Битон. Но обещаю вам, что сам позабочусь о вашей безопасности и не отдам вас кардиналу.
Он бросил взгляд в сторону, где в этот момент приоткрылась дверь и в комнату вошел юноша.
– Мой сын, Джеймс. Ему всего одиннадцать лет, и ему очень интересно посмотреть на знаменитого Уишарта. Ну, сэр, вы готовы мирно сдаться?
Уишарт посмотрел на него долгим и печальным взглядом, потом взглянул на мальчика, который не спускал с него глаз.
– Для меня большая честь, что вы пришли повидаться со мной, – сказал он и снова взглянул на графа. – Даете ли вы мне слово чести, что не сдадите меня кардиналу?
– Слово чести! – воскликнул граф.
Граф отвез Уишарта в замок Хэйлс и на следующий день сдал его кардиналу Битону.
Кроткий проповедник был допрошен и приговорен к смерти. Его повесили и затем сожгли на глазах у кардинала, наблюдавшего за действом с крепостного вала замка Сент-Эндрюс, восседая на мягких подушках.
Палач по традиции попросил прощения у своей жертвы, Уишарт наклонился и поцеловал его в щеку. Затерявшись среди толпы, Нокс мог видеть легкую улыбку, игравшую на губах неподвижно сидевшего кардинала.
По сигналу элегантно одетого кардинала исполнители казни подожгли вязанки хвороста под осевшим телом Уишарта, привязанного веревками к столбу. Как только хворост затрещал и пламя разгорелось, палачи спрыгнули с эшафота. Нокс видел, как взвившийся столб пламени поглотил тело Уишарта, казалось, будто тело жертвы дергается и извивается в раскаленном мареве. Кожа почернела и начала сползать, как шелуха; глаза вылезли из орбит и сочились. Ноксу казалось, что ореол пламени вокруг охваченных огнем волос и бороды – это нимб святого. Затем порывы ветра разнесли омерзительный едкий запах паленого и зажаренного человеческого мяса.
Нокс заметил, как кардинал поднес к носу кружевной платок. Но он, Нокс, полной грудью вдыхал запах пепла от своего друга, наполняя легкие дымным воздухом, как бы отдавая тем самым ему последние почести и проникаясь его духом. Вот теперь он знал, что Господь позвал его!