В сизом тумане не было видно ничего, кроме еще более густого тумана. За плотной пеленой солнце едва угадывалось по смутно светящемуся ореолу, и это было единственным, что могли видеть люди, пытавшиеся вести бой. Но если они не видят своего врага, то как они могут защищаться.

Туман расползался, клубясь и низко расстилаясь над зелеными болотами и топями, обволакивая промокшую землю и изводя людей, пытавшихся выбраться из предательской трясины. Было холодно и противно, даже омерзительно, как от прикосновения смерти, которая подстерегает их на каждом шагу.

На болоте стояли несколько чахлых деревьев, листва с которых была уже давно сорвана осенними ветрами. Обнаженные и убогие, они возвышались над полем боя. Люди пробирались к их посеревшим стволам в тщетной надежде найти там укрытие. Тысячи ног истоптали землю вокруг деревьев, превратив ее в вязкое месиво.

На следующий день, когда туман рассеялся, отступив в сторону моря, стало ясно, что Солуэй-Мосс – неподходящее место для боя. Топи и тростниковые заросли вдоль излучины реки Эск оправдывали название этого места – Мосс, что означает болото. Там, на юго-западной границе между Англией и Шотландией, столкнулись давние враги, словно сцепившиеся рогами и барахтавшиеся в навозной жиже олени. Английский одержал победу, болото было усеяно кожаными щитами отступивших шотландцев. Там они и сгниют.

Один английский воин, сопровождавший пленных, оглянулся и посмотрел на мирно зеленевшие поля, освещенные косыми лучами осеннего солнца. «Помилуй тебя Господь, Шотландия», – сказал он тихо.

Пошел снег – сначала тихо, затем все сильнее и сильнее, как будто кто-то вытряхивал огромную перину. Небо совсем побелело, а вскоре и землю покрыла белая пелена, снегом замело деревья и постройки так, что не прошло и часа, как все вокруг стало белым-бело. Большие башни замка в Фокленде превратились в гигантских снеговиков, замеревших у входа, словно часовые.

Король смотрел в окно, словно в пустоту.

– Ваше величество, – робко обратился к нему обеспокоенный слуга. – Не угодно ли вашему величеству дать какие-нибудь распоряжения?

– Тепла, тепла. Здесь так холодно, – пробормотал король, тряся головой и закрывая глаза.

Слуга подбросил в огонь поленьев и помахал над ними, чтобы пламя скорее охватило сырое дерево. Было только начало осени, но стояла такая стужа, какой никто не мог и припомнить. В гаванях корабли вмерзали в лед, а замерзшие поля стали твердыми, как металл.

Неожиданно появившиеся воины королевской армии боязливо заглянули в комнату. Казалось, король увидел их сквозь смеженные веки.

– Что происходит на поле битвы? – спросил он. – Есть какие-нибудь новости?

Они робко приблизились и пали перед ним на колени. Старший по званию ответил:

– Нас атаковали и жестоко разбили. Многие, отступая, утонули в Эске. А еще больше попало в плен – двенадцать тысяч воинов находятся в руках англичан.

– Требуют выкупа? – чуть слышно спросил король.

– Пока они молчат об этом. Говорят… их всех могут отправить в Англию в качестве пленников.

Внезапно король резко поднялся и, стиснув кулаки, застонал будто от нестерпимой боли. Метнув на воинов взгляд, полный ярости, он спросил:

– Нас разгромили? – и, получив подтверждение, воскликнул: – Все кончено!

Повернувшись к ним спиной, он, спотыкаясь, дошел до двери и вдруг осел, словно пронзенный копьем. Схватившись за бок, король, шатаясь, удалился в свою опочивальню, куда войти вслед за ним мог только его собственный камердинер.

Король со стоном упал на кровать и, продолжая стонать и прижимать рукою бок, неустанно повторял:

– Все потеряно!

Один из его слуг кинулся за лекарем; другой отправился поговорить с воинами.

– Действительно ли так плохи дела, как вы доложили? – спросил он.

– Да, даже хуже, – ответил один из воинов. – Нас не только разгромили, как под Флодденом, но и опозорили. Нашего короля не было с нами; он покинул нас, чтобы предаваться хандре и унынию вдали от поля боя, будто кисейная барышня!

– Тсс! – Слуга оглянулся – не подслушивает ли кто-нибудь. Убедившись, что опасаться нечего, он продолжал: – Король болен. Он заболел еще до получения этих известий; горе и печаль от потери наследников – малолетних принцев – сразили его окончательно.

– Долг короля – нести бремя таких потерь.

– Смерть обоих его наследников одного за другим всего за несколько дней убедила его в том, что удача отвернулась от него. А раз человек убежден в этом, то вряд ли может повелевать как подобает.

– Он похож на кисейную барышню или страдающего падучей! – выкрикнул один из воинов. – Нами должен повелевать воин, а не баба.

– Да, конечно, но он выздоровеет, оправится после удара, – ответил слуга, пожимая плечами. – У короля скоро будет новый наследник, королева на сносях и вот-вот родит.

Воин огорченно покачал головой:

– К сожалению, притом что у него множество незаконнорожденных детей, ни один из них не может быть наследником.

Король отказался подняться с постели и, обессиленный, лежал, словно в забытьи. Некоторые придворные подходили к нему и оставались около постели. Дородный граф Арран, глава рода Гамильтонов и законный наследник трона после детей короля, выглядел очень озабоченным. Кардинал Битон, государственный секретарь, склонился над королевским ложем, словно боялся пропустить его последние слова. Стюарты, кузены короля, каждый из них – представитель могущественного клана, держались особняком. Все они носили под яркими придворными костюмами одежду из толстой грубой шерсти, так как по-прежнему стояла стужа. В остальных комнатах застыли в ожидании бывшие и теперешние любовницы короля, обеспокоенные судьбой своих детей. Будет ли король в состоянии вспомнить о них?

Перед взором короля, словно в тумане, то появлялись, то исчезали лица придворных. Ах, эти лица… ни одно из них не было ему дорого, увы, ни одно.

Шотландия повержена – эта мысль пронзала его острой болью.

– Королева, – прошептал кто-то. – Вспомните о своей королеве. Она скоро разрешится от бремени. Думайте о своем принце.

Но принцы мертвы, эти милые мальчики, умершие один за другим в течение нескольких часов, один – в Стерлинге, другой – в Сент-Эндрюсе. Эти места, отмеченные смертью. Никакой надежды. Все ушло. Никакой надежды. И не стоит уповать на следующего: он тоже обречен.

Но вот перед ним возникло новое лицо. Кто-то заглядывал ему в глаза, пытаясь в них что-то увидеть. Кто-то другой, не из тех, что стояли вокруг него.

– Сир, ваша королева благополучно разрешилась от бремени.

Король напрягся, чтобы что-то произнести. Странно, как трудно стало говорить. Раньше он был красноречив, а теперь силы его иссякли, а так много нужно сказать, но язык не слушается его.

– Мальчик или девочка? – наконец заставил он себя произнести.

– Очаровательная девочка, сир.

Девочка! Значит, проиграна и последняя битва.

– Это правда? Проклятье! Это все, прощайте! Женщина принесла Стюартам корону, с женщиной мы ее и утратим, – пробормотал он.

Это были его последние слова, и лекарь, увидев, что сознание покидает короля, взмолился:

– Благословите ее! Дайте благословение вашей дочери, да снизойдет на вас Божья благодать! Не уходите, не оказав вашей дочери этой милости!

Но король ответил лишь коротким смешком и улыбкой, поцеловал свою руку и протянул ее для поцелуя окружавшим его лордам. Потом отвернулся к стене и скончался.

– Что он имел в виду? – шепотом спросил один из придворных.

– Корону Шотландии, – ответил другой. – Она перешла к Стюартам от Марджори Брюс, и он опасается, что она будет утрачена принцессой – кстати, как ее назвали?

– Принцесса Мария.

– Нет, – возразил его собеседник, наблюдая, как лекарь переворачивает тело мертвого короля и складывает его руки, готовя его к обряду погребения. – Королева Мария. Мария, королева Шотландская.

Вдовствующая королева прилагала все усилия, чтобы как можно скорее прийти в себя после родов. Она не могла позволить себе долгого выздоровления, когда счастливая мать принимает в своей опочивальне гостей с дарами, разрешая в ответ на их добрые пожелания взглянуть на новорожденную инфанту, которая лежала в золоченой королевской колыбели, утопая в море белоснежных кружев, тафты и тончайшего бархата.

Нет, Мария де Гиз, вдова – какое странное слово, думала она, – его величества короля Шотландии Якова V, должна была защищать свою инфанту подобно волчице, оберегающей своих щенят в суровую зиму. А эта зима в Шотландии и впрямь была на редкость суровой, с обильными снегопадами, стужей, гололедицей. Но не только и не столько это: сурова была сама судьба страны.

В отблесках полыхавшего в камине огня ей казалось, что зубы у всех придворных были похожи скорее на звериные клыки. Один за другим они направлялись в замок Линлитгоу, вызолоченный дворец на берегу длинного, узкого озера, расположенного к западу от Эдинбурга, дабы поклониться инфанте, их новой королеве. Они явились в пышных мехах, ноги их были обернуты в звериные шкуры, а бороды в сосульках были почти неотличимы от меховой оторочки их головных уборов. Падая на колени, они бормотали о своей преданности королеве, но в глазах их светилось недоброе.

Здесь были представители всех могущественных кланов. Подобно лесным хищникам, сбегающимся на легкую добычу к убитому оленю, они явились для того, чтобы кто-то один, не дай бог, не оттеснил других от власти. Ведь открылась величайшая возможность: монархом стала беспомощная инфанта, единственной защитой которой была мать-иностранка, француженка, оторванная от родины и не знавшая их жизни.

Среди них был и Джеймс Гамильтон, граф Арран. Если бы не родилось это дитя, он стал бы теперь королем.

Он доброжелательно улыбнулся инфанте.

– Я желаю ей долгой жизни, – промолвил он.

Вскоре появился Мэтью Стюарт, граф Леннокс, считавший себя, а не графа Аррана законным наследником престола. Он пристально посмотрел на малютку.

– Пусть небо дарует ей грацию и красоту, – сказал он.

Затем Патрик Хепберн, Красавец-граф Босуэлл, вышел вперед, поцеловал руку королевы-матери и, подняв глаза на Марию де Гиз, произнес:

– Пусть ей будет дано пробуждать любовь к себе у всякого, кто увидит ее.

Дородный, раскрасневшийся граф Хантли с севера страны прошествовал к колыбели и, поклонившись, сказал:

– Пусть ее всегда окружают друзья, и пусть ее судьба никогда не окажется в руках врагов.

– Милорд, – возразила Мария де Гиз. – Зачем поминать врагов? Зачем думать о них сейчас? Вы связываете ваши добрые пожелания с чем-то мрачным. Умоляю вас, скажите другие слова.

– Я могу слегка изменить их, но не взять их назад. Однажды произнесенные, они уже оказываются в ином мире. Ну, хорошо: пусть ее враги впадут в полное смятение и будут повержены.

– Я возражаю не против слова.

– Я не могу обещать, что врагов не будет, – сказал он упрямо. – Да и это было бы не очень хорошим пожеланием. Именно враги закаляют и формируют характер. Только у ничтожества не бывает врагов.

После ухода лордов Мария де Гиз присела у колыбели, тихонько покачивая свое дитя. Девочка спала. Отсветы пламени окрасили в розовый цвет ее личико: инфанта сжимала и разжимала свои маленькие, пухленькие, в ямочках пальчики.

«Моя первая дочка, – думала Мария, – она совсем другая, не такая, какими были ее братья. Или мне так кажется? Нет, сразу видно, что это девочка.

Как говорят шотландцы, девочка всегда отличается от мальчика, с момента появления на свет. У дочки кожа цвета миндального молока. А волосы, – она осторожно приподняла чепчик, – какого же они будут цвета в сочетании с такой кожей? Об этом пока слишком рано судить. Пушок у всех младенцев одинакового цвета.

Мария… Я назвала ее в свою честь и в честь Девы Марии. Ведь она родилась в день Непорочного зачатия, и, быть может, Дева Мария будет охранять и особо оберегать ее.

Мария, королева Шотландии. Моя дочь уже королева, она стала ею шести дней от роду».

При этой мысли ее внезапно охватило чувство вины. «Король, мой господин и муж, умер, и именно поэтому моя дочь так быстро стала королевой. Я должна испытывать глубокую печаль, оплакивать короля, жаловаться на свою судьбу, а не с восторгом смотреть на свою дочь, королеву-дитя.

Девочка непременно будет красивой, – думала она, вглядываясь в ее черты. – Цвет и черты ее лица обещают, что она будет красивой. Я уже вижу, что у нее отцовские глаза, глаза Стюартов: раскосые, с припухлыми веками, так много обещающие, успокаивающие и в то же время очень скрытные».

– Моя дорогая королева, – услышала она за спиной знакомый голос кардинала Битона. Он не покинул ее опочивальню вместе со всеми придворными. Теперь, после кончины короля, он, как никогда прежде, чувствовал себя здесь вполне свободно. – Смотрите на свое дитя? Остерегайтесь влюбленности в собственного ребенка.

Она выпрямилась и повернулась к нему.

– Трудно ее не обожать. Она мила, и она – королева. Моя семья во Франции будет вне себя от счастья. Наконец и дом Гизов дал монарха.

– Ее родовое имя не Гиз, а Стюарт, – напомнил ей грузный кардинал. – На трон ее возносит не французская, а шотландская кровь. – Он позволил себе склониться над ребенком и коснуться ее щечки. – Ну, что же вы намерены предпринять?

– Всеми силами сохранить для нее трон, – ответила Мария.

– Тогда вам придется остаться в Шотландии.

Он выпрямился и, подойдя к глубокому серебряному блюду со сладостями и орехами, взял один цукат и положил в рот.

– Я знаю, – раздраженно ответила Мария.

– И вы не собираетесь вернуться во Францию? – усмехнулся он, поддразнивая ее. – Сладости сделаны из севильских апельсинов, – заметил он. – Недавно я пробовал засахаренную апельсиновую кожуру из Индии, она намного слаще.

– Нет. Если бы не родилось это дитя или если бы я была бездетной вдовой, я, конечно, не осталась бы здесь. Но теперь у меня есть долг, от выполнения которого я не могу уклониться. – Поежившись, она добавила: – Если только не умру здесь от холода или не схвачу чахотку.

За окнами снова повалил снег. Она пересекла комнату и остановилась у большого камина, выложенного в виде арки, в котором по ее приказу постоянно поддерживали ярко пылающий огонь. Несмотря на свирепствовавший по всей Шотландии холод, в комнате ребенка всегда должно быть тепло.

– О, Дэвид, – ее улыбка внезапно угасла, – что теперь будет с Шотландией? Эта битва…

– Если англичане одержат верх, Шотландия станет частью Англии. Они любыми путями постараются захватить ее, и скорее всего – с помощью брачных уз. Победив в битве при Солуэй-Мосс и захватив в плен тысячи знатных вельмож, они теперь станут диктовать свои условия. Возможно, они вынудят вашу дочь выйти замуж за принца Эдуарда.

– Никогда! Я не допущу этого! – воскликнула Мария.

– Но она должна будет выйти за кого-то замуж. Именно это имел в виду король, сказав: «И с женщиной корона будет утрачена». Мария выйдет замуж, и корона перейдет к ее мужу, а подходящего французского принца нет. У наследников французского короля Франциска – Генриха Валуа и Екатерины Медичи – нет детей. Если маленькая Мария попытается выйти замуж за одного из своих подданных, за шотландца, все остальные восстанут из ревности. Так что, за кого же, кроме англичанина?

– Только не за английского принца, – повторила Мария. – Не за английского принца! Они же все еретики!

– А что вы намерены делать с незаконнорожденными детьми короля? – тихо спросил кардинал.

– Я соберу их всех вместе и буду воспитывать здесь, во дворце.

– Вы сошли с ума. Уж лучше собрать всех их вместе и избавиться от них.

– Как султан? – Мария не удержалась от усмешки. – Нет, это не по-христиански. Я возьму их к себе и буду к ним милосердна.

– И будете их воспитывать вместе с собственной дочерью, законной королевой? Вот как раз это не по-христиански, это – пренебрежение к своему долгу. Вы сами потом увидите пагубные последствия своей ненужной доброты. Будьте осторожны, не пригрейте на своей груди змей, которые потом ужалят ее, когда вас не станет. – Гладкое, толстое лицо кардинала выражало искреннюю тревогу. – А сколько их там?

– О, я полагаю, девять или около этого. – Она засмеялась и сразу почувствовала себя виноватой.

«Мне следовало бы печалиться из-за неверности короля, – подумала она. – Но я не испытываю печали. Почему? Должно быть, я не любила его. Иначе я накинулась бы на этих женщин и выцарапала бы им глаза».

– Это все мальчики, и только одна-единственная девочка, Джин. Его любимец – мальчик, которого зовут так же, как короля. Джеймс Стюарт. Ему девять лет, и живет он с матерью в замке Лохливен. Говорят, он умен, – сказала Мария.

– Я не сомневаюсь в этом. Королевские бастарды – всегда самые умные дети. И они всегда питают слишком большие надежды. Отдайте его церкви, и пусть он там и останется, если вам дорога безопасность королевы-малютки.

– Нет, лучше всего взять его во дворец, и пусть он научится любить свою сестру.

– Его сводную сестру.

– Господи, как же вы упрямы. Я ценю ваши предостережения и не буду спускать с детей глаз.

– А как быть с нашей знатью? Ведь вы никому из них не доверяете, не так ли?

– О да, я доверяю только тем, кто женат на девушках, приехавших вместе со мной из Франции: лорду Джорджу Сетону, женатому на моей фрейлине Марии Пьери; лорду Роберту Битону, женатому на Джоан де Рейнвей; лорду Александру Ливингстону, женатому на Иоанне де Педфер.

– Но в этом списке нет самых знатных.

– Нет.

В этот момент заплакала королева-малютка, мать склонилась над ней и взяла ее на руки. Малюсенький ротик сморщился и задрожал, а большие глаза наполнились слезами.

– Опять голодная, – сказала Мария, – я позову кормилицу.

– Она такая красавица, – заметил кардинал, – трудно представить себе, что кто-то может пожелать ей зла. – Он пощекотал щечку ребенка: – Поздравляю вас, ваше величество.

«Все люди сокрушались о том, что в королевстве не было наследника мужского пола», – медленно, предаваясь раздумьям, писал молодой священник Джон Нокс.

Опустив перо в чернильницу, он устремил взгляд на распятие, висевшее у него над столом, и, глядя на крест безмолвно, с мольбой вопрошал: «О, почему Ты не позаботился об этом? Почему лишил Шотландию своей милости?»