Месяц назад…

В то утро Борис проснулся и понял, что впервые за три года у него ничего не болит.

Спина перестала ныть. Колени хрустеть. Поясница, которая последние два года просыпалась раньше хозяина и напоминала о себе болью — молчала. Борис лежал на соломенном тюфяке и смотрел в потолок.

Марта спала рядом, повернувшись спиной. За стенкой тихо посапывал Алёшка. Кашель у младшего уже очень долго не проходил, а лекаря в Черноложье не было. Да и что лекарь, если денег тоже не было. Людей, у которых можно попросить в их деревушке, отродясь не водилось.

Борис каждое утро прислушивался к дыханию сына — тише сегодня или громче? Сегодня потише. Уже хорошо. Он действительно переживал за мальчика.

Отец семейства встал и потянулся руками аж до потолка. Тело чувствовало себя так, будто ему двадцать, а не сорок. Вчера весь день ворочал камни на дальнем поле, должен был еле встать. И хоть бы хны.

Может, зерновуха помогла? Бабка Лукерья давала настойку для суставов на прошлой неделе. Похоже, сработало. Мужик хмыкнул, натянул рубаху и вышел во двор.

Черноложье просыпалось. Дворов двести, может чуть больше — кто же их считал. Деревня лежала в низине между двумя холмами. Утренний туман ещё стелился по огородам.

Петухи уже орали.

Сосед Прохор выгонял свою тощую корову на выпас. У неё даже рёбра торчат. Не любил засранец свою скотину. Впрочем, у всех тут коровы сейчас такие. Третий неурожай подряд. Но у Прохора и в лучшие времена ничего не менялось.

Борис зашёл в сарай и посмотрел на мешки — зерна всего на месяц. Может, на полтора, если экономить. Картошки взошло всего половина — проволочник добрался до клубней раньше, чем они дали ростки. Проклятые черви проедали ходы насквозь — сгнившие клубни оставалось только выкопать и выбросить. Репа стояла дохлая, а морковь вообще не взошла.

И неважно было крестьянину на то, что Раскол закрыт. Не до того.

Он стоял и смотрел на мешки. Считал, хватит или нет? До весны или нет? Настюха растёт, ест за двоих. Егор уже за троих, парню пятнадцать, кости тянутся. Алёшка ест мало, но ему нужно молоко, а корова даёт литр в день, и тот какой-то жидкий.

Страх голода жил в Борисе столько, сколько он себя помнил. Отец голодал. И дед голодал. Все по весне голодали, когда запасы кончаются и до нового урожая ещё два месяца.

Бывало. Часто бывало.

Но почему-то именно сегодня утром страх молчал. Борис посмотрел на мешки и не почувствовал привычной тошноты от подсчётов. Зерна мало? Ха, ну и ладно. Разберёмся. Он пожал плечами и пошёл к колодцу.

Марта вынесла на крыльцо завтрак. Привычная каша на воде, ложка масла и кусок хлеба. Борис сел, взял ложку и поднёс ко рту.

Каша пахла неправильно.

Он замер и понюхал. Испортилась что ли? Да нет, обычная пшённая каша. Марта варила такую каждое утро. Но сегодня запах вызвал лёгкую тошноту.

— Чего застыл? — спросила жена.

— Да нет, ничего. Каша что-то… горшок чистый был?

— Чистый, — Марта посмотрела на него. — Тот же горшок, что всегда.

Борис заставил себя съесть три ложки. Четвёртую не смог — желудок поднялся к горлу. Отставил миску.

— Похоже, я не голодный, — сказал он. — Потом доем.

Марта промолчала — лишь цыкнула, забрала миску и ушла в дом.

На рынке в Черноложье — если можно назвать рынком три ряда прилавков — Борис купил у Прохора кусок солонины. Вернулся домой, отрезал ломоть и начал есть. Мясо было жёстким, с прожилками жира.

Ох, как было вкусно! По-настоящему вкусно — так, что по подбородку потекла слюна. Борис даже не сразу это заметил. Вытер рукой и отрезал ещё кусок.

За один присест он съел слишком много. Марта стояла в дверях и смотрела на него с недоумением.

— Ты же говорил — не голодный.

— На кашу не голодный. А мяса охота.

— Ты понимаешь, сколько ты съел, Боря? Мы же на неделю столько покупаем.

— Ну… куплю ещё. Работаю много, телу мясо нужно.

— На что ты купишь? — Марта всплеснула руками, но Борис лишь отмахнулся от неё.

Днём он работал на дальнем поле. Ворочал камни, которые вылезли за зиму и таскал их на межу. Старший сын Егор помогал. Он всегда мало говорил и много работал. Борис это ценил.

— Батя, ты сегодня как бешеный, — сказал парень к полудню. — Мы за утро больше сделали, чем за прошлую неделю.

Борис остановился и посмотрел на кучу камней, которую натаскал. Штук сорок, некоторые были особо тяжёлыми. Уже должен был устать, а всё равно чувствовал себя как утром.

— Выспался хорошо, — сказал Борис. — Давно так не высыпался.

Это была правда. Спал как убитый. Раньше вечно крутился — то спина, то мысли о зерне, то Алёшка кашляет. А тут… просто лёг и провалился.

На обратном пути с поля Борис шёл мимо Черноложенского кладбища. Старое и разросшееся, оно стояло на невысоком холме за деревней. Кресты криво торчали из земли, как зубы у какого-нибудь старика. Ограда почти сгнила, дыры были заткнуты ветками.

Могильщик Трофим сидел у ворот на лавке и ковырял палкой в зубах.

— Здорово, Трофим, — сказал Борис.

— Здорово, Борька. Чего мимо идёшь?

— Дык как обычно, с поля домой. А ты чего сидишь?

— А чего мне делать? Пока никто не помер — сижу. Жду.

Борис хмыкнул. Трофим работал могильщиком тридцать лет. Дети любили трепаться, что он разговаривает с мертвецами.

— Слушай, Трофим, — Борис остановился. — От тебя чем-то пахнет. Мясом, что ли?

Старик посмотрел на него с удивлением.

— Мясом? Я с утра репу ел. Какое мясо?

— Да нет, не едой. Просто запах такой. Приятный.

— Приятный? — Трофим почесал затылок. — Ха-ха, с кладбища, может? Ты чего это?

— Ну да, — Борис хохотнул и пошёл дальше. — Наверное с кладбища.

Шёл ли запах от Трофима или от кладбища за его спиной Борис не разобрал. Но пахло приятно. Непонятно почему.

Вечером глава семейства сидел на крыльце и смотрел, как Настя играет с Алёшкой во дворе. Дочке было двенадцать лет. Тощая, с косой до пояса, она таскала младшего на спине. Алёшка смеялся, цепляясь за шею и кашляя между приступами смеха.

Борис смотрел на них и внезапно понял, что все его тревоги постепенно отступают. Как будто привернули фитиль у лампы.

Жена вышла на крыльцо и села рядом. Он взял её за руку, и они молча посидели. Марта положила голову ему на плечо. Потом Борис обнял жену и уткнулся носом ей в волосы. Пахло свежим хлебом и очень родным запахом.

— Ты сегодня другой какой-то, — тихо сказала Марта.

— Какой — другой?

— Спокойный. Обычно к вечеру ворчишь, что спина болит да колени ноют. А сегодня нет.

— Выспался, — повторил Борис.

Марта промолчала.

Заснул он очень быстро, и никаких снов не снилось.

А на третий день каша вызвала рвоту.

Борис еле успел выбежать во двор. Согнулся у забора и выблевал три ложки пшёнки, которые Марта уговорила его проглотить.

— Боря! — Марта выбежала следом. — Да что с тобой?

— Живот. Каша прокисла, наверное.

— Каша свежая! Я утром варила.

— Ну… значит я что-то не то съел вчера!

Марта хмурилась и смотрела на мужа. Борис выпрямился, вытер рот и улыбнулся.

— Да ладно тебе. Бывает. Живот у мужика схватило — чего переполошилась?

Она кивнула, но глаза остались тревожными.

С того дня Борис совсем перестал есть варёное. Утром и днем съедал кусок солонины или вяленого мяса. Вечером Марта ставила на стол горячее, Борис пододвигал миску Егору или Насте, а сам жевал мясо, не заботясь о том, что через месяц у семьи начнутся плохие времена. Марта стала готовить ему отдельно — тонко резала солонину. Раньше он предпочитал щи.

— Организм сам знает, чего хочет, — говорил Борис, когда Марта поднимала бровь. — Телу мясо нужно. Работаю много. Нормально это.

Он по-настоящему верил в это. Люди в деревне всегда так говорили! Тянет на солёное? Значит соли не хватает. Тянет на мясо — значит мясо нужно! Ничего странного.

Марта видела всё иначе, но молчала. Просто потому что привыкла доверять мужу и знала, что он всё сделает как надо.

В конце первой недели Борис пошёл к Прохору за мясом. Сосед забил барана ко дню рождения дочери — во дворе висела туша, её кровь стекала в деревянное корыто. Борис подошёл, поздоровался и попросил отрезать кусок задней ноги. В долг.

Прохор резал и разговаривал о погоде, о ценах на зерно и о том, что Барон Красногорский опять повысил подати. Борис кивал и слушал.

Но смотрел только на корыто с кровью.

Рот наполняла горячая обильная слюна. Прохор не заметил.

— Держи, — сосед протянул мясо, завёрнутое в тряпку. — С тебя два медяка.

— Спасибо. Отдам.

Дома мужик развернул тряпку и стоял целую минуту, глядя на кусок сырой баранины. М-м-м-м. Красное мясо, белый жир по краю.

Поднёс к лицу и вдохнул. Во рту стало мокро.

Он откусил и принялся медленно, смакуя, жевать. Проглотил и откусил ещё. Кровь потекла по подбородку, но он совсем не замечал этого. Жевал и бездумно смотрел в стену.

В этот момент на кухню зашла Настя. Увидев отца, замерла в дверях.

— Бать? Ты чего сырое ешь?

Борис вздрогнул и посмотрел на дочь. Затем перевёл взгляд на кровавое мясо в руке.

— Солонина же. Засоленное.

— Это баранина, бать! Она свежая.

— Ну… как скажешь. Захотелось просто. Вкусная.

Настя смотрела на него широко открытыми глазами. Так же, как начала смотреть на мужа Марта.

— Ладно, — сказала она и ушла.

Борис положил мясо на стол и вытер пальцы о штаны. Он никогда раньше не ел сырое мясо. А тут — само полезло. И ведь вкусно было, вкуснее любой каши или щей!

А это не странно? Хотя, организм же знает лучше? Работаю много. Нормально. Ещё как нормально!

Он вымыл руки и пошёл к Алёшке — младший лежал на лавке и кашлял в кулак. Борис сел рядом и положил ладонь сыну на лоб.

— Батя, — прошептал Алёшка. — Живот болит.

— Ничего, малой. Пройдёт. Давай-ка я тебе молока принесу.

Алёшка выпил полкружки и заснул. Отец сидел рядом и слушал его дыхание. Грудь мальчика неровно поднималась и опускалась.

Борис боялся этого дыхания. Боялся, что однажды оно остановится.

Вторая неделя началась с бессонницы.

Борис лежал на тюфяке и смотрел в потолок. Марта крепко спала рядом.

Спать не хотелось. Вообще. Тело всё ещё было бодрым, хотя он лёг час назад. Что-то тянуло его встать, выйти из дома и подышать. Мужик нервничал. Лежал и уговаривал себя — СПИ! Глаза закрой и СПИ!

Утром работать. СПИ!

И через полчаса всё равно тихо встал. Лишь бы не разбудить Марту. Натянул сапоги и вышел во двор.

Ночь стояла тёплая. Борис стоял на крыльце и дышал. Воздух неожиданно пах тем самым запахом, который он учуял у кладбища от Трофима. Пахло оттуда — с холма, от крестов.

Да откуда там мясо? Любопытно.

Борис постоял, подышал, вернулся в дом и наконец-то уснул.

Утром Алёшка встал сам, попросил каши и съел полную миску. Кашлял мало. Марта обрадовалась — обняла сына, поцеловала в макушку. Борис смотрел на них и улыбался.

— Видишь, — сказал он. — Проходит. Говорил же!

На рынке Борис столкнулся с кумом Степаном. Тот покупал соль у старухи в крайнем ряду.

— Борька! Ну ты и здоров стал, брат. Я вчера видел, как ты камни на ворочал — таскал как пёрышко!

— Да ну, — Борис отмахнулся. — Обычные камни.

— Обычные? Прошлой осенью мы втроём один такой еле стащили, а ты его один, говорят, понёс. Чего ешь такого?

— А? Мясо ем. От Прохора, хорошее.

Степан засмеялся и хлопнул кума по плечу. Борис хлопнул в ответ — кум охнул и потёр плечо.

— Полегче, медведь. Руки у тебя стали — как кувалды.

Борис посмотрел на свои руки. Да обычные, вроде. Мозоли, грязь под ногтями. Ну может, чуть крупнее. Или так показалось.

Вечером Марта поставила перед ним миску щей. Борис покачал головой.

— Мяса дай. Того, что от Прохора осталось.

— Борис! — жена назвала его полным именем, потому что всегда так делала, когда ей что-то не нравилось. — Ты уже четвёртый день щи не ешь. Что с тобой⁈

— Ничего со мной! Щей не хочу, мяса хочу. Что тут непонятного?

Голос вышел резче, чем он хотел. Марта замолчала. Настя с тревогой посмотрела на отца из-за стола. Егор продолжал есть, не поднимая головы.

Борис спохватился, встал, подошёл к жене и обнял сзади.

— Прости. Ну не хочу я щи, Марта. Живот крутит от горячего. Дай мне мясо, и всё ладно будет.

Жена достала солонину. Борис ел молча. Марта же замерла — просто стояла у печки и смотрела ему в спину.

Ночью он снова лежал без сна. Наружу тянуло ещё сильнее. Он лежал и сопротивлялся. Это было похоже на то, как терпишь чесотку от комариного укуса — можно, но зудит.

В эту ночь воздух снова пах тем самым — с кладбищенского холма. Борису почему-то было спокойно, когда он знал, что этот запах рядом. Как будто он пришёл куда нужно.

Утром Алёшка вообще не кашлял.

Родители радовались. Настя кормила младшего с ложки. Алёшка ел — его щёки впервые за месяц порозовели.

— Что-то помогает, — сказала Марта. — Может, настойка.

— Лукерьи? Может и так, — сказал Борис.

Он вообще не думал о настойке. Думал о том, как хорошо спалось после ночи. И как утром Алёшке стало лучше.

На пятый день второй недели Борис сорвался на Егора.

Сын уронил ведро с водой на крыльце — ведро загремело, вода разлилась. Ерунда, бывает. Раньше Борис сказал бы «подотри» и пошёл дальше. Сейчас он развернулся и рявкнул:

— Руки кривые? Ведро держать не можешь⁈

Шагнул к сыну и замахнулся.

Что? Когда это?..

Рука висела в воздухе — Борис смотрел на неё и сам не понимал, зачем поднял.

Егор стоял и смотрел на отца снизу вверх. В глазах парня Борис увидел то, чего раньше никогда не видел.

Настоящий страх. Сын испугался.

Борис опустил руку и отступил на шаг:

— Прости. Прости, сын. Иди. Подотри и иди.

— Ты чего, бать… — Егор подобрал ведро, покачал головой и ушёл.

А мужик стоял на крыльце и смотрел на свою ладонь, которая вдруг задрожала. Он никогда не поднимал руку на детей. Отец бил его — Борис поклялся, что не будет. Уже пятнадцать лет держал клятву, а сейчас замахнулся из-за какого-то ведра!

Что-то не так, — подумал Борис. Мысль мелькнула и ушла. Нервы. Бывает. Всё от нервов.

Вечером обнял сына и извинился ещё раз. Но за столом Егор сел подальше от отца.

Борис заметил это и мысленно выдохнул. Что ж, заслужил.

А ночью глава семейства вновь вышел на крыльцо, но на этот раз ноги понесли его дальше — через двор, мимо сарая, по тропинке. Он просто шёл.

Остановился у кладбищенской ограды, поглядывая на кресты. Луна освещала холм.

М-м-м-м! Какой-то запах!

Что я тут делаю? Посреди ночи, у кладбища? Марта проснётся, и что я скажу?

Он покачал головой, развернулся и пошёл домой.

Утром Алёшка бегал по двору и смеялся. Кашля снова не было. Марта стояла у крыльца и улыбалась.

— Ему лучше. Намного лучше. Господи, ему лучше. Боря, как же хорошо!

Борис смотрел на сына и тоже улыбался — сын выздоравливал.

Чёрная земля под ногтями не привлекла его внимания. Он крестьянин. У него всю жизнь земля под ногтями.

А вот Марта заметила. Посмотрела на его руки, когда он тянулся за хлебом. Земля была другая — не рыжая, как с огорода, а чёрная, жирная.

Марта знала эту землю — хоронила свекровь два года назад, сама кидала горсть в могилу.

— Боря… — сказала она осторожно. — А чего у тебя руки такие грязные?

— А когда они у меня чистые были? — муж искренне засмеялся. — Я пахарь, Марта. У меня руки с пятнадцати лет в земле.

Марта посмотрела на Бориса внимательнее. Смех искренний, глаза всё такие же ясные и живые. Но что-то было не так.

Она отвернулась к печке — руки почему-то затряслись.

Третья неделя началась с того, что Борис совсем перестал спать по ночам.

Просто не хотел. Ложился рядом с женой, закрывал глаза и лежал целый час. Сон не шёл.

Иногда, очнувшись утром на крыльце, он понимал, что не помнил несколько часов. Вместо памяти оставалась пустота.

Странные какие-то сны. Всё-таки спал он, не мог не спать! Иначе как объяснить, что вот он стоит у ограды кладбища, а вот лежит в кровати. Откуда-то же это взялось в его голове?

Слышал, что люди ходят во сне, — думал Борис. — Бывает. Надо к Лукерье за травяным сбором.

Каждое утро после таких ночей руки были грязные. Чёрная земля забивалась между пальцами.

— Чёртова работа, — ругался Борис, мыл руки у колодца и долго тёр. Земля не отмывалась.

А Алёшке после таких ночей становилось лучше.

Борис не связывал одно с другим. Просто радовался за сына.

Марта начала что-то подозревать. Смотрела утром на грязные руки мужа, потом на здорового Алёшку.

В один из дней соседка зашла за солью. Они посидели на лавке, как всегда, поболтали. Обычные разговоры — кто что посадил, чья корова отелилась. Потом соседка понизила голос.

— Марта, а что с Борисом? Он чего такой стал здоровый? Рубаха на нём чуть не лопается. И ест он… Прохор говорит, Борис за неделю мяса в долг взял уйму.

— Работает много. Аппетит хороший.

— Да? — она не поверила. — А спит хорошо?

Марта промолчала. Соседка обернулась перед уходом:

— Ты если что — заходи. Поговорить. Мало ли, что, да?

Марта кивнула и закрыла дверь. Прислонилась спиной и закрыла глаза.

* * *

Трофим пришёл на кладбище на рассвете, как делал каждое утро последние тридцать лет.

Он знал дорогу наизусть: от дома на краю деревни, мимо огорода Прохора, через луг, где по утрам паслись козы вдовы Матрёны, да на холм.

Кладбище было его домом и работой. Он ходил между крестов, знал каждую могилу и каждый холмик.

Поэтому сразу заметил неладное.

Могила деда Архипа была разрыта.

Трофим остановился как вкопанный.

Земля была разбросана широким кругом, как будто какой зверь Земли поработал. Соседние могилы усеяли чёрные комья. Из ямы торчал гроб…

Крышку сдвинули набок.

Могильщик медленно подошёл к краю и заглянул в яму.

В нос сразу же ударил тошнотворный запах. Но не из тех, к которым привык Трофим. Трупы пахли иначе, этот запах был… свежий.

Могильщик отшатнулся. Сел на ближайший надгробный камень и снял шапку дрожащими руками.

Тело деда Архипа лежало в разломанном гробу. То, что от него осталось.

Лицо, руки и грудь… всё было обглодано до кости. На рёбрах поблёскивали следы крупных зубов.

Трофим вытер выступивший на лбу пот рукавом.

За тридцать лет на кладбище он повидал всякое. И дикие звери рыли могилы, и гробы всплывали после ливней… Да и тело как-то пришлось раз выкапывать, потому что вдова решила, что её муж похоронен заживо…

Но такое⁈

Нет, такого Трофим не видел никогда.

Кто мог такое сделать с покойником? Нет, ЧТО могло сотворить такое? Волки в эти края не заходили. Собаки гроб не вскроют. А следы вокруг ямы…

Трофим присел на корточки и присмотрелся к отпечаткам. Широкие, вроде с когтями.

Могильщик встал, натянул шапку на уши и размеренным шагом пошёл в деревню. Он пытался игнорировать, как всё внутри орало бежать отсюда прочь.

Через час переполошилась вся деревня.