Мирон обернулся, и его брови тут же поползли вверх.

– А вы чего тут? – недовольно спросил он, увидев рядом с Полиной Марину и Яна.

– Я услышала ваш разговор, – виновато сказала Марина. – Алексей Петрович рассказывает интересно, но мы многое уже слышали. Хотелось… чего-то нового.

– Ну а ты? – Мирон перевел взгляд на Яна.

Тот пожал плечами:

– Увидел, что Дементьева куда-то идет, и пошел. Она не из тех, кто просто так что-то пропускает.

– Ага, – протянул Мирон, скрестив руки на груди. – Замечательно. Теперь мы всей толпой пойдем туда, куда вас вообще-то не звали. Отличная идея, правда?

– Перестань, – вмешалась Полина. – Вместе интереснее.

– Интереснее – это когда нас потом всех выгонят из музея, – буркнул он. – Я их не звал, я только с тобой хотел.

Марина нахмурилась:

– Ну извини, что мы испортили приключение.

– Или свидание, – засмеялся Ян.

Мирон хотел было что-то резко ответить, но Полина шагнула ближе и тихо сказала:

– Не злись, давай все вместе сходим?

– Ладно, – наконец пробормотал Мирон и вздохнул.

Он снова повернулся к Эльвире Тимофеевне:

– Да, они все со мной.

Женщина чуть прищурилась, и в глазах ее блеснуло что-то искренне доброе и немного заговорщицкое.

– Вас сейчас такое ждет… – сказала она и подмигнула троице.

Она отступила в сторону и открыла перед ними неприметную белую дверь. Мирон прошел первым, остальные следом. За дверью начинался другой мир. Не музей – закулисье. Где картины не просто висят на стенах, а дышат, стареют, требуют заботы, как живые.

– Пожалуйста, будьте максимально аккуратными, – предупредил Мирон, остановившись у следующей двери. – Старайтесь ничего не трогать.

Он толкнул дверь, и та мягко открылась, впуская их в совсем другой мир.

Внутри – тишина лаборатории и рабочий гул мастерской. Пространство напоминало одновременно кабинет ученого, студию художника и операционную. Длинные столы были уставлены микроскопами, кистями, баночками с пигментами, подогревателями, лупами, сверкающими стеклами. Воздух пах чуть сладковато – старой краской, лаком, бумагой.

– Вау, – выдохнула Полина. – Это все… здесь?

– Это реставрационная лаборатория, – кивнул Мирон. – Тут оживляют картины. Исправляют трещины, возвращают краски, исследуют, что спрятано под слоями. Сюда пускают только сотрудников. Или… – он многозначительно улыбнулся, – почти сотрудников.

– А ты откуда все знаешь? – спросила Марина, все еще осматривая помещение, боясь вздохнуть слишком громко.

– Моя бабушка – одна из реставраторов, – ответил он. – Почти вся жизнь у нее прошла среди рам и пигментов. Я тут с детства. Иногда разрешали заходить. Сначала – только смотреть, потом – помогать передавать инструменты. А сейчас…

Он махнул рукой в сторону стола, за которым женщина в белом халате с серьезным лицом разглядывала темное полотно под микроскопом.

– Это она, – сказал Мирон. – Бабушка. Ясмина Родионовна.

– А что они делают? – шепнула Полина.

– Исследуют подлинность. Иногда – скрытые слои. А иногда… – Он сделал паузу. – Иногда находят совсем другое.

Ян, до сих пор молчавший, вдруг подошел ближе к столику, где в свете лампы лежал черный холст.

– Это же… – Он наклонился, прищурился. – Это «Черный квадрат»?

– Почти. Это один из аналогов. Тоже Малевич. Его работы всегда изучают особенно внимательно – там под слоями краски могут скрываться другие картины. Буквально: одно поверх другого. А еще – подписи, надписи, цифры.

Полина повернулась к однокласснику:

– А ты сам… когда-нибудь что-нибудь находил?

Но Мирон не успел ответить. К ним подошла его бабушка. Двигалась она неспешно, с достоинством. В манере держаться было что-то от дирижера и старой актрисы. Волосы аккуратно заколоты, на шее – тонкий серебряный кулон, а голос… Голос был удивительно мягким, немного бархатным.

– Здравствуйте, молодые люди, – сказала она, складывая руки перед собой. – Позвольте узнать, с каким намерением вы оказались в реставрационной мастерской?

– Мы… – начала было Полина, но Мирон ее опередил:

– Это мои друзья, бабушка. Все в рамках мирного визита.

– Мирон? – Она чуть вскинула бровь. – И вы сбежали с уроков?

– Думаешь, мы бы стали так явно светиться? – усмехнулся Мирон.

Ясмина Родионовна рассмеялась негромко, мелодично, чуть иронично:

– А вдруг? Вам дерзости не занимать!

– Не до такой степени, – отозвался он. – У нас сегодня внеплановая экскурсия. Сама Мария Степановна привела в Третьяковку.

– Ах, Мария Степановна… – кивнула Ясмина Родионовна. – И экскурсовод у вас, вероятно, Алексей Петрович?

– Да, – кивнула Марина.

– О, Алексей Петрович – редкий энтузиаст, – сказала Ясмина Родионовна с улыбкой. – Он мастер рассказывать истории. Если захочет, достанет из шкафов художников такие скелеты, что мало не покажется. Зря ушли.

– Ну вот, – вздохнул Мирон. – Начинается. Вы сговорились, что ли?

– Можно… посмотреть в микроскоп? – тихо спросил Ян, не отрывая взгляда от холста.

– Посмотри, – ответила Ясмина Родионовна, пододвигая к нему стул.

Ян уже собирался наклониться к микроскопу, как Ясмина Родионовна вдруг приподняла палец:

– Подождите. У меня есть кое-что свежее. Хотите посмотреть?

Ребята переглянулись. Мирон ответил за всех:

– Конечно!

– Вчера вечером нам принесли картину на реставрацию. Пойдемте, я покажу.

Ясмина Родионовна уверенно зашагала вглубь мастерской, за перегородку. Ребята двинулись следом. И вот – перед ними картина.

На мольберте, обрамленная мягким светом лампы, была закреплена картина – портрет женщины, одновременно строгой и величественной. Она сидела в кресле с высокой спинкой, чуть склонив голову, задумавшись о чем-то своем, важном. Особое внимание притягивало платье. Оно было из тяжелого мерцающего шелка – темно-синего, почти серебристого цвета, с богатым узором, в котором угадывались цветы, травы и даже листья. Ткань лежала мягкими складками. По вырезу платья шла широкая планка, расшитая рубинами, а на лифе – сложный драпированный узел, подчеркивающий талию. Через плечи небрежно был накинут мех – темный, пушистый, с бархатистой глубиной. На шее – нити жемчуга, массивные, но не вычурные. А на левой руке, чуть согнутой в локте и опущенной к подлокотнику кресла, красовалось кольцо.

– Посмотрите внимательно, – сказала Ясмина Родионовна, сделав шаг в сторону. – Именно на это украшение. Что вы видите?

Ребята присмотрелись: на тонкой, изящной руке девушки было старинное кольцо с овальным сапфиром в центре, обрамленным двумя рубинами. Камни были написаны так точно, что казалось – они действительно сияют, несмотря на краску и холст.

– Очень красивое украшение! – сказала Полина.

Ясмина Родионовна улыбнулась, протянула Марине лупу:

– А если так?

Марина взяла и посмотрела на украшение через лупу. Среди витиеватых узоров и вкраплений рубинов и сапфиров вдруг угадывалась… буква V? Или это казалось?

– Там… что-то выгравировано, – прошептала Марина.

– Или зашифровано. Символ? – спросил Ян.

Ясмина Родионовна кивнула:

– Мы тоже обратили внимание. Кольцо выполнено очень детально… – Она замолчала и сделала паузу. – Мы пока все изучаем.

– А сама картина? – спросила Марина, не отрывая взгляда. – Она сильно повреждена?

– Сейчас мы на первой фазе, – ответила Ясмина Родионовна. – Подготовительной. Это значит, что картина еще не реставрируется в прямом смысле, мы только изучаем ее.

– Как это? – спросила Полина, разглядывая кольцо.

– Мы проводим научные исследования, – пояснила Ясмина Родионовна. – Смотрим под микроскопом, делаем инфракрасную и ультрафиолетовую съемку, рентген. Иногда это позволяет увидеть, как картина выглядела раньше, что под верхними слоями, были ли исправления. Важно понять, что именно требует вмешательства и какие материалы использовал художник. Только после этого решается, как реставрировать.

– Это как… медицинская диагностика перед операцией? – предположил Ян.

– Прекрасное сравнение, – кивнула она. – Только в отличие от пациента картина не пожалуется, где болит.

– Как интересно! – хором воскликнули Полина и Марина.

Ясмина Родионовна посмотрела на часы на стене и сказала немного с сожалением:

– Ну вот. Мирон, веди своих друзей обратно, а то Мария Степановна еще решит, что вы сбежали насовсем.

– Насовсем рано, – усмехнулся Мирон.

Ребята вышли из мастерской и пошли по знакомому коридору. Вокруг вновь обычные музейные залы, тишина, запах старого лака и древесины, звук шагов по паркету.

В следующем зале они остановились. Перед ними – большое полотно в золоте и охре, залитое светом. Воин в алом плаще с поднятой рукой, женщина с младенцем на руках, сжавшая губы. Рядом – солдаты, кони, толпа. Эмоции – на лицах, в позах, в драпировках.

– «Прощание Гектора с Андромахой», – прочитала вслух Марина. – Антон Лосенко. Семнадцатый… нет, восемнадцатый век. Семьсот семьдесят третий.

– А ты знаток, – хмыкнул Ян.

– Табличка, – показала она глазами вниз.

В зал, слегка запыхавшись, вошла Мария Степановна:

– Вот вы где! Что ж вы отстаете?

Друзья переглянулись, слегка улыбнулись и без слов последовали за своей учительницей.

В конце экскурсии, когда Алексей Петрович окинул последним взглядом класс, чуть склонив голову и все еще улыбаясь, слово взяла Мария Степановна:

– Ну что, ребята, давайте поблагодарим Алексея Петровича за интересную экскурсию.

– Спасибо! – дружно, хотя и с разной степенью искренности, отозвался класс.

Алексей Петрович слегка поклонился и подмигнул Яну.

– А теперь, – продолжила Мария Степановна, – я хочу дать вам небольшое задание…

– Ну как всегда! – тут же закатил глаза кто-то.

– Мы так и думали! – простонала Света.

– Почему нельзя просто сходить куда-то без задания? – подхватил Пирожков.

Но Мария Степановна ничуть не смутилась. Сложив руки перед собой и выдержав театральную паузу, она произнесла:

– К следующему уроку напишите сочинение. О той картине, которая вам запомнилась больше всего. Что вы в ней увидели, почувствовали, поняли. Не бойтесь быть личными. Это не проверка – это встреча.

Кто-то фыркнул, кто-то застонал, но никто не спорил. Потому что знали: если уж Мария Степановна что-то решила, изменить это невозможно.