Смерть мы видим часто. Мы с ней близко знакомы, чего уж тут. И не только сами умираем и видим, как гибнут товарищи. Иногда и на базе в самой спокойной ситуации что-то случается: то скучающие учёные наглотаются дряни и сердце не выдержит, то спокойные обычно морпехи разругаются из-за разных взрослых глупостей и устроят самую натуральную дуэль на пистолетах, то техника подведёт – и погрузчик со всей дури прижмёт техника к стене взлётной палубы.

Космос, как напомнил мне в полёте искин, враждебен любой жизни. Не зря говорят, что мы рождены копошиться на поверхности каменных шаров, заботливо укрытые воздушным одеялом и щитом магнитосферы. Выбираться из колыбели приходится на свой страх и риск.

Так что не знаю, почему меня так потряс вид опускающегося лифта с неподвижным, истекающим кровью телом. Может, в комплексе с искалеченным, полуразобранным кораблём? Или стук безвольных конечностей по прутьям шахты и блеск крови в лучах фонарей подействовали?

Когда человек умирает, тем более по-настоящему, насовсем, тело надо оставить в покое. Нельзя ему так валяться. Не знаю, почему, мы ведь больше, чем плоть, и то, что остаётся, когда сознание уходит, – это просто органические вещества. Но ведь и врагов хоронят, верно? И даже с почестями.

Так что я стоял, сжимая кулачки и безумно злясь на то, что я такой маленький и слабый. Хотя будь я даже здоровенным и сильным, как морской пехотинец, чем бы это помогло? Тут было двенадцать астронавтов и восемнадцать пассажиров, но они ведь явно не справились!

Лифт наконец-то дополз до меня и остановился. Я сделал шаг вперёд, морщась и разглядывая неподвижное тело.

У французских астронавтов, которые составляли большую часть экипажа «Гаргантюа», необычная форма. Она скорее похожа на морскую: короткие белые шорты, тельняшка с коротким рукавом и бескозырка со здоровенным красным помпоном на макушке. Как это ни странно для французов, но помпон не просто, чтобы выделиться, он играет роль амортизатора: если приложишься куда-то башкой, есть шанс отделаться испугом.

Но этому астронавту не повезло. Ударился он именно головой… хотя, скорее, его ударили, – но по виску. Причём так сильно, что проломили череп. Из виска торчало донце какого-то цилиндрического прибора с обрывком провода, на нём медленно загорался и гас красный светодиод. Может, при разборке корабля так получилось? Нет, вряд ли. На руках и ногах были кровоподтёки. Костяшки пальцев тоже сбиты и окровавлены. Он с кем-то дрался. А потом пропустил удар по голове и…

Я сглотнул и отвернулся. Хорошо, что я толком ничего не ел почти сутки.

Не могу же я его вытащить, а потом ехать в лифте как ни в чём не бывало.

Стоп. Вытащить придётся! Надо проверить, вдруг он всё-таки жив? Железяка в башке, литра два крови вылилось, но… Всякое бывает.

Взявшись за ноги астронавта (один ботинок у него слетел, пришлось хвататься за волосатые икры), я вытянул их и поволок астронавта в коридор. Оттащил метра на два, оставляя на полу смазанный тёмный след. Присел, приложил пальцы к сонной артерии.

Ничегошеньки не чувствую сквозь перчатки.

Что ещё делают?

Надо зеркальце к носу приставить, запотеет или нет, я в кино такое видел!

Только откуда у меня зеркальце, я же не девчонка.

Так, понял!

Я метнулся к двери в медотсек. Протиснулся мимо листов обшивки, порылся в сваленных на операционном столе инструментах. Нашёл какой-то здоровенный нож или скальпель с широким блестящим лезвием. Вернулся к астронавту, наклонился над ним и поднёс лезвие к носу. Запотеет или нет?

Проверить я не успел. Астронавт открыл глаза.

Зрачки у него почему-то были узкие как щель и вертикальные. Совершенно мёртвые глаза, неподвижные, но он их открыл.

Астронавт дёрнул руками, словно пытаясь меня нащупать. Одна рука была сломана в локте и болталась, вторая, будто палка, хлестнула по плечу.

Я заорал. Отчаянно размахнулся и вонзил скальпель в шею астронавта. Но тому, похоже, было всё равно. Он ещё раз махнул руками, пальцы мёртво сжались на моём плече. Я инстинктивно выставил вперёд руки, упираясь в голову астронавта. И, наткнувшись взглядом на свои белые перчатки, вспомнил про их особую начинку. Свёл мизинец с большим пальцем.

Со среднего пальца шарахнул электрический разряд, прямо по торчащему из виска цилиндру. Тело астронавта вздрогнуло и обмякло, из прибора неожиданно вышло облачко чёрного дыма. Меня то ли током отбросило, то ли я сам оттолкнулся, даже понять не успел, но я оказался в метре от мертвеца и, перебирая руками-ногами, пополз в сторону.

Но он больше не шевелился.

– Дрянь! – крикнул я, глядя на белое неподвижное лицо. – Что ты такое? Кто ты?

Астронавт не отвечал. И я вдруг чётко понял, что теперь он окончательно мёртв и совершенно безопасен. С каким-то жалким скулящим звуком я привстал, согнувшись, уставился на астронавта, выставил вперёд руку со скальпелем, который так и не выпустил.

Я наконец-то его узнал. Это был Лоран Бельроуз, второй пилот и навигатор «Гаргантюа». Только на снимке из досье он был бодрый, загорелый, а сейчас лежал такой бледный, что походил скорее на чистокровного англичанина.

Глянув на лезвие скальпеля, я убедился, что на нём даже следов никаких нет. Потом подошёл к неподвижному телу, присел и резанул поперёк запястья.

Тело не дрогнуло. Выступила пара тёмных капель, и всё.

Он был мёртв, и давно. В теле почти не осталось крови.

Но почему он двигался? Да ещё и с какой-то осознанностью, будто пытался меня схватить.

Я посмотрел на торчащую из виска астронавта железяку. Дымиться она перестала, огонёк тоже погас. Взявшись за края цилиндра (он был толщиной с носик водопроводного крана, сантиметра два), я потянул.

Цилиндр с чмокающим звуком вылез из кости. В длину он оказался лишь чуть больше, чем в ширину. Тот конец, который был внутри, покрывала какая-то густая синяя слизь. Не думаю, что у людей бывает внутри что-то синее!

Во мне смешались страх, отвращение и любопытство. Я осмотрел рану в голове несчастного Лорана. Нет, голова была не проломлена. Череп просверлили! И даже белёсая поверхность мозга в ране казалась не повреждённой, только вымазанной в той же самой синей слизи.

В голову француза имплантировали это устройство. И оно его убило?

Нет, оно им управляло. Даже после смерти пыталось двигать его конечностями.

А убил его кто-то другой, с кем он дрался, причем дрался, скорее всего, против воли, как беспомощная марионетка. Что же тут происходит?

Я оттащил тело астронавта к стене. Страх у меня прошёл начисто, остались ярость и отвращение. Я вспоминал, как падший громил клонарню, раня и убивая наши беспомощные тушки. Тут было что-то похожее по уровню зла, а может, даже и превосходящее – над людьми измывались и при жизни, и после смерти.

Но падшие не пользовались техникой, им хватало собственного тела, ореола и искажённой благодати.

Я снова отправился в разгромленный медотсек, вытер прибор, нашёл флакон со спиртом и облил им его. Синий гель растворился и исчез. Я встал под единственную работающую лампу, внимательно осмотрел цилиндр. Он не выглядел каким-то совсем уж чуждым, инопланетным.

Вокруг торца цилиндрика шла едва заметная щель. Прижав прибор к операционному столу, я приложил скальпель, покачал лезвие из стороны в сторону. Цилиндрик раскрылся.

Внутри оказалась крошечная батарейка с надписью «betavolt», две крошечные микросхемы, спаянные тончайшими проводами, и ещё один пучок проводов, уходящий в снятую мной крышку. Видимо, провода шли насквозь, погружаясь в мозг, но я их оборвал, вытаскивая прибор. Свободное пространство было заполнено самой обычной полимерной ватой, чтобы детали не болтались.

Это устройство изготовили из земных деталей. И, кажется, кустарно. Может быть, прямо на борту «Гаргантюа».

Батарейку я оторвал и выкинул, мне не хотелось таскать с собой кусочек радиоактивного никеля. Микросхемы запихнул обратно в корпус, завернул в марлевую салфетку и спрятал в карман.

Потом меня осенило, и я внимательно проверил окровавленные простыни на операционном столе. Обнаружив следы синего геля в том месте, куда точно не дотрагивался, ничуть не удивился.

В этом медотсеке кого-то превратили в управляемую компьютером марионетку. Может быть, как раз Лорана.

В целом происходящее понятнее не стало. Но я хотя бы знал теперь, кого мне опасаться. И убедился, что у меня есть вполне подходящее оружие – парадные перчатки со встроенным шокером.

Перед тем как уйти из медотсека, я протёр перчатки остатками спирта.

Лифтом пользоваться я всё же не стал. Поднялся по лестнице – двадцать пять метров не так уж и мало, но всё-таки тяготение тут не земное. За стенами были баки с рабочим телом для двигателей, запасы воды, сжиженные газы, контейнеры с припасами для трёх баз, точнее, уже для одной – на Титане. С лестницы туда доступа не было, в трюм вели отдельные проходы с нижней и верхней палубы, но искать их не хотелось.

Кто сотворил с людьми (я не сомневался, что Лоран не единственная жертва) такое? Ни падшие, ни ангелы так не действуют. Вонючки? Их технический уровень близок к нашему, они не смогли бы захватить корабль незамеченными. Чей-то агент с Земли? Мало ли какая страна могла вмешаться?

Нет. Я в это не верил. В происходящем была какая-то жестокая нечеловеческая логика.

Сделав по лестнице десять оборотов, я остановился, посмотрел вниз. Тёмное пятно на дне шахты было едва заметно. На самой лестнице чисто, никакой крови или следов борьбы.

И тишина. Фоновый звук механизмов, шорох воздуха из вентиляционных решёток – и всё…

Я вздрогнул. Над головой пронзительно взвизгнуло. Пронеслась приглушённая, но явная тонкая нота. Полились стремительные, летящие звуки.

Блин! Да я же знаю эту музыку! Совсем недавно слышал! У Гиоры она стоит вызовом на браслете, потому что он летает на «шмеле», а музыка так и называется – «Полёт шмеля»!

И это скрипка, вот совершенно точно!

Я расхохотался и побежал вверх по лестнице. Ещё четыре оборота – и я выскочил на вторую пассажирскую палубу.

Тут всё было устроено иначе. Десять пассажирских кают шли по кругу, двери выходили на центральную площадку, через которую и шла лифтовая шахта. Площадку сделали чем-то вроде общей зоны, тут стояли диванчики и кресла, в отдельной стойке – кофемашина, посуда для чаепития. В общем, даже уютно.

Все двери сейчас были плотно закрыты. Но за одной пронзительно пела скрипка. Музыка была такая быстрая и заводная, что у меня плечи принялись подёргиваться.

Я не колебался – кинулся к этой двери, ткнул в кнопку открытия.

Ничего не произошло. Заблокировано изнутри.

Позвонить во время игры мне показалось неправильным. Я так и простоял ещё секунд тридцать, пока музыка не кончилась.

И лишь потом коснулся кнопки звонка.

За дверью тренькнуло. Тут же послышался голос:

– Кто там?

Ну что тут ответить?

– Свои! – сказал я.

Как назло, голос сорвался и прозвучал совсем тонко и пискляво.

Некоторое время было тихо. Я стоял и молча пялился в крошечную камеру.

Щёлкнул замок, дверь распахнулась. На меня, выпучив глаза, уставился знаменитый писатель Александр Снегирь – грузный, лысый, в кругленьких старомодных очках. На нём были мятые шорты и задравшаяся на пузе футболка.

Честно говоря, не его я ожидал увидеть!

Не говоря ни слова, Снегирь схватил меня за плечи, втащил в каюту и захлопнул дверь. И только после этого шёпотом произнёс:

– Давай не шуметь!

На всякий случай я кивнул. И огляделся.

Да, конечно же, великий скрипач Пётр Валдфлус был в каюте. Он стоял у главного экрана, транслирующего вид на космическое пространство, даже Сатурн виднелся. Пётр был в белой рубашке, чёрных брюках – словно на концерте. Только обуви на нём не было, одни лишь носки.

А вот скрипку и смычок он держал в руках.

Ни у Александра, ни у Петра никаких железяк из голов не торчало, ура!

Как ни странно, но я вовсе не прервал домашний концерт. На столике у дивана были разбросаны игральные карты, а на стульях сидели два антропоморфных болвана, которые помогали Снегирю проводить встречи с читателями: Мишка и Мари. Обычные болваны хоть и похожи на людей, но лица у них пустые, гладкие, синтетическая кожа неестественного серовато-жёлтого оттенка. Это специально сделано, чтобы их не было жалко, если они сломаются. Ещё у болванов нет ни мимики, ни рта, а глаза слишком круглые и светящиеся. Тоже, наверное, чтобы не напоминали живых людей.

Но Мишка и Мари были болваны антропоморфные, таких делают по особому разрешению. Они походили на настоящих подростков лет тринадцати, и лица у них были совсем человеческие: глаза совсем как настоящие, кожа розовая, губы красные, чёрные волосы у Мишки растрепаны, а у рыжей Мари – двумя косичками. И одеты они были в настоящую парадную форму лётчиков, точь-в-точь как моя. Болваны внимательно смотрели на меня. Я чуть было с ними не поздоровался, но вовремя опомнился и чуть заметно кивнул. Мишка и Мари кивнули в ответ. Жутковато всё же, хорошо, что обычных болванов такими не делают.

– Здравствуйте, Пётр, – поздоровался я. Посмотрел на писателя. – Здравствуйте, Александр Валентинович. Я вырос на ваших книжках!

У писателя почему-то задёргался левый глаз. Наверное, смутился от неожиданного комплимента.

– Как здорово, что вы живы, – добавил я.

– Мы знакомы? – осторожно спросил Александр.

Ну правильно, разве они могут запомнить всех своих поклонников.

– Я Святослав Морозов, – сказал я. – С базы Каллисто. Но… в общем, сейчас я на базе Титан. Меня попросили прибыть на буксир.

– Буксир? – не понял Александр.

– Корабль. Извините, сленг. – Мне стало неудобно. – Что тут у вас происходит?

Александр и Пётр переглянулись.

– В карты играем, – смущённо сказал Пётр. – Какие-то неполадки возникли, капитан велел всем оставаться в каютах. Сеть отключилась, системы развлечений тоже… Александр меня научил играть в «дурака». Молодой человек, а вы умеете?

Он заметно оживился.

– Такая интересная игра, вроде простая, но увлекательная! Поддался Саше для интереса, мы на фанты играем, выполнил его задание… Я сейчас расскажу правила!

– Петя, Петя! – Снегирь поднял руку. – Погоди. Маль… Молодой человек ведь не случайно сюда прибыл! Что-то с кораблём, да? Авария? Двигатели? Утечка воздуха?

Я покачал головой.

– Нам бы сообщили! – упрямо прервал его Петя. – Слушайте, Морозов, давайте сыграем партийку? А то мы играем с болванами, а это же не преферанс!

Он рассмеялся собственной шутке.

– Петя, не зови их болванами! – вспылил Александр. – Сколько раз я просил? Они сложные небиологические создания, у них есть имена!

– Миша, – сказал мальчик-болван.

– Мари, – сказала девочка-болван.

Голоса у них тоже были как настоящие, у мальчишки даже чуть-чуть с хрипотцой, словно начинал ломаться. И губы двигались в такт словам.

– Ну извините, извините. – Петя бережно убрал скрипку и смычок в футляр. – Да, Миша и Мари. Они поумнее, чем некоторые мои коллеги. Вот был у нас в оркестре второй тромбон… Ну вы же понимаете, второй тромбон – это всегда нечто особое…

Мне показалось, что я погружаюсь в какой-то безумный сон.

– Извините, – сказал я. – Мне не до игры. Капитан потребовал, чтобы я прибыл на «Гаргантюа». И да, тут кое-что не так. Но двигатели работают, утечки воздуха нет. Вы давно в каютах?

– Со вчерашнего обеда, – пожаловался Петя. – Хорошо хоть успели поесть, с тех пор сидим по палубам, еду болваны приносят. Даже на первую пассажирскую палубу не разрешено подниматься!

– Хотите поесть? – спросил Александр, пристально глядя на меня. – Хороший антрекот, но я на диете.

– Нет, спасибо, – ответил я. – Так ничего странного?

Александр потёр лоб.

– Ничего, если честно. Только сидим по каютам, но так было пару раз, во время разгона и торможения, сейчас хоть не требуют пристёгиваться… Парень, я тебя узнал!

Он вдруг развеселился и хлопнул меня по плечу.

– Ты меня в каюту провожал! С девочкой… Анна, да? Очень похожа на Мари, но без косичек.

– У неё есть косички, только она их отрезает после воскрешения, – ответил я.

И вдруг вспомнил, что именно так ей и сказал! Ещё до Юпитера и до первого воскрешения. Что ей очень идут косички, она с ними похожа на Мари из книжек Снегиря!

Как раз после этого Анна и стала их срезать.

– Жаль, – вздохнул писатель. – Ты с ней? С Анной?

– Один, – ответил я. – А вы ведь чего-то боитесь?

– С чего ты взял?

– Вы меня сразу втащили в каюту и сказали, чтобы молчал.

– Чтобы не шумел.

– Да какая разница! И камеры у вас пластырем заклеены. – Я кивнул на главный экран и на камеру над дверью.

– Люблю приватность.

– Тогда надо было остальные заклеить, – сказал я. – Как минимум одна в световой панели на потолке. И в ванной комнате за зеркалом. А микрофоны даже если заклеить, всё равно будут звук писать.

Лицо писателя пошло красными пятнами.

– Это… это какая-то неслыханная…

Я махнул рукой.

– Да перестаньте. Каюты контролирует корабельный искин, а ему важно только, чтобы вы не нарушали безопасность полёта. Что вас насторожило?

– У капитана был очень странный голос, – сказал Снегирь. – Растерянный.

– И напуганный, – подтвердил Пётр. Весёлость у него тоже вся исчезла. – Подтверждаю.

– Мы по нервяку в карты играем, – признал Снегирь. Запустил руку в карман шорт и вытащил металлическую фляжку. – Хотите, Святослав? Недурственный коньяк.

– Мне нельзя. – Я покачал головой. – А все остальные? Тоже по каютам?

– Рокеры в каюте ударника, – сказал Пётр. – Час назад играли «Дом восходящего солнца». А джаз-банд собрался у Леонардо, в преф дуют.

Снегирь упорно протягивал мне фляжку.

– Да бросьте, пилот! Вам же двадцать лет! Что сделается от глотка?

– Окосею! – Я ткнул себя пальцем в грудь. – Телу-то двенадцать!

Снегирь неохотно убрал фляжку. Я спросил скрипача:

– Девчонки? И эти, братья-фокусники?

– Они выше. – Пётр развёл руками. – Нам велели не выходить со своей палубы. И да, эти Марио вовсе не братья, это их сценический образ!

– Может быть, чая? – внезапно спросил Снегирь.

Я уже готов был заорать на него.

Потом посмотрел с подозрением.

А потом, кажется, понял.

Вначале я снял берет и пригладил короткие волосы. Потом молча закатал рукав рубашки. Вынул из ножен кортик и осторожно царапнул запястье.

Выступила капелька крови.

– Я человек, – сказал я, пряча кортик. – Я настоящий. Святослав Морозов, база Титан. Чего вы боитесь?

Глаза у Снегиря едва заметно дёрнулись. Я повернулся.

Болван-Миша и болван-Мари стояли. Они как-то совершенно бесшумно ухитрились подняться. Оба смотрели на меня.

– Эй, – сказал я. – Болваны, сесть.

– Меня зовут Миша, – вновь напомнил мальчик-болван.

– Меня зовут Мари, – добавила девочка-болван.

Я в это играть не собирался.

– Эй, – произнёс я стандартное обращение к болвану. И добавил фразу, которую заучил ещё в детстве, но никогда не произносил вслух: – Вечер, якорь, креазот!

Болваны бывают разные: есть совсем простые, грузы таскать, есть посложнее – болваны-актёры, вроде этих, или болваны-компаньоны. Но стоп-фраза у них у всех зашита одна и та же. Она странная, чтобы её случайно не произнести, но отключает все моторные функции у любого болвана. Вот как стоят – так и застывают на месте.

Болван-Миша поднял руку и почесал кончик носа.

Болван-Мари улыбнулась.