Низко склоняя голову под струями дождя, Эмма взбежала по каменным ступеням ко входу в музей. Она придерживала полы платья одной рукой, шлепая по лужам в уже промокших шелковых туфельках. Разразившаяся над Карлайлом гроза изгнала последние остатки летнего тепла. Капли, отлетавшие от разноцветных плащей подготовившихся к ненастью посетителей, которые загораживали вход, окатили Эмму. Она прошла через широкие стеклянные двери в хорошо освещенное помещение, сразу почувствовав покалывание на коже от кондиционированной прохлады галереи, и постаралась как следует стряхнуть воду со своего зонтика с ручкой в виде утки, после чего сунула в пластиковый пакет, предоставленный явно скучавшей гардеробщицей, и передала через стойку вместе с курткой.

– Сумку, – сказала работница музея, протягивая руку.

– Нет, спасибо, я возьму с собой.

Женщина пожала плечами, и Эмма перехватила поудобнее свой клатч, мысленно сетуя на платье без карманов и на общую непрактичность женских вечерних нарядов. Она постаралась не теребить нервно узкую лямку и напомнила себе: «Тебе понравится. Повеселись».

Затем направилась вместе с толпой гостей к началу выставки, где невольно помедлила, чтобы оглядеться и успокоиться, прогнать тревожное чувство, вызванное скоплением людей. Подчеркнутые детали ярких картин выделялись на фоне матовых белых стен. В зале играла приятная ненавязчивая музыка, пока роскошно наряженные посетители переходили от одного экспоната к другому, приглушенно беседуя. В воздухе витали едва ощутимые ароматы дорогого парфюма и запахи влажной одежды. Каждая поверхность была задекорирована эстетично и в то же время практично.

Эмма решительно двинулась дальше, стараясь держаться с краю от скопления людей и пытаясь отыскать свободное пространство. Она взяла со вкусом оформленную программку с объявлением «Свет и тьма: художники-прерафаэлиты викторианской Англии» и пролистала ее, загнув уголки страниц с особенно интересными картинами. Затем приняла фужер с шампанским, предложенный официантом в черном жилете. Парнишка выглядел не старше двадцати. Эмма мысленно перебрала своих студентов, не сумела вспомнить никого похожего, но все равно вежливо улыбнулась на всякий случай. К сожалению, она быстро забывала лица, в отличие от текстов, которые легко могла заучивать целыми страницами, без труда воспроизводя потом в мельчайших деталях.

Людской поток увлек за собой дальше – к картине прекрасной молодой женщины со скромно опущенными глазами и золотистыми волосами, которые струились по плечам и ниспадали на платье в стиле Ренессанса. Эмма наклонилась ближе, чтобы внимательнее изучить замечательно изображенное жемчужное ожерелье в руке красавицы, но краем глаза заметила музейного работника, который направился в ее сторону с озабоченным видом, и обхватила фужер обеими ладонями, желая показать, что не прольет шампанское на произведение искусства. Затем почувствовала, как кто-то крепко взял ее за запястье, и постаралась придать лицу благодушное и вежливое выражение в ожидании неизбежного взаимодействия со знакомым по колледжу, стремившимся обменяться приветствиями. Однако увидела перед собой улыбающегося Рори и расслабилась, ощутив прилив благодарности за возможность хотя бы на несколько минут отложить ритуал бессмысленной беседы с посторонним человеком.

– Ты пришла, – с восторгом сказал спутник чуть громче, чем требовалось.

– Пришла. – Эмма посмотрела на него, надеясь, что сумела убедительно изобразить энтузиазм. – Просто… решила, что ты прав. Выбраться на мероприятие не помешает.

Рори схватил фужер с шампанским с подноса проходящего мимо официанта – уже не первый за вечер, как предположила Эмма, – и положил ей на талию руку, но тут же убрал, заметив, как напряглась собеседница. Она ощутила его мускусный запах пота, алкоголя и тяжелую пряность одеколона.

– Я рад, что ты пришла, – заявил Рори, затем внимательно вгляделся в лицо Эммы и отступил на шаг. – Что уже успела посмотреть?

– Немного. Я тут совсем недавно.

– Ну, музей не сравнится с галереей Тейт [9], но я доволен тем, что нам удалось собрать. Все большие картины принадлежат малоизвестным художникам, пишущим в том же стиле. Зато мы получили набросок Бёрн-Джонса, а также позаимствовали Ханта у частного коллекционера. Да и фотовыставка выглядит вполне достойно – особенно работы Кэмерона [10].

– Все замечательно. Правда. Вам с остальными организаторами есть чем гордиться.

Рори улыбнулся, услышав похвалу, но явно отвлекся на происходящее в другой части помещения, прежде чем ответить:

– Проклятье! Я надеялся показать тебе тут все, но должен выполнять свои официальные обязанности. Похоже, моим подопечным требуется помощь.

Эмма обернулась и увидела нескольких студентов, которые уже успели слишком много выпить.

– Иди. Я и сама справлюсь.

– Только не забредай в сад скульптур, мы не можем себе позволить потерять тебя в темноте.

– Не волнуйся. Я заготовила достаточно тем для разговора, чтобы пережить сегодняшний вечер. Поужинаем на следующей неделе?

– Нужно будет вычеркнуть из календаря Каро. – Рори легонько поцеловал Эмму в щеку и повернулся уходить, заметив напоследок: – Рекомендую уделить внимание третьей картине – думаю, она тебя привлечет больше всего.

Она воспользовалась советом и пробралась мимо групп посетителей, стоявших возле первых двух полотен – довольно сдержанного портрета девушки в белом и натюрморта эфесов мечей, – бросив лишь быстрый взгляд в их сторону. А когда оказалась перед третьим, то ощутила тепло в груди. На картине была изображена красавица с медового оттенка волосами, в золотистом платье. Она вставала со своего места за ткацким станком. С пальцев соскальзывали цветные нити, обвиваясь вокруг запястий и падая на складки подола. Рядом с ней виднелся незавершенный гобелен с видом средневековой деревушки. Девушка стояла боком, тоскливо глядя в окно. Она слегка наклонялась вперед, чуть приподняв одну руку, словно тянулась в сторону внешнего мира, хотя в другом окне сразу за плечом покачивалась ожидавшая лодка, привязанная на причале. Потемневшее зеркало с трещиной показывало изломанное отражение так привлекшего красавицу зрелища: едва различимый образ облаченного в доспехи рыцаря на боевом коне. Эмма внезапно почувствовала себя подглядывающей за глубоко личной сценой, изучая картину.

– Ощущение, что я наблюдаю за чем-то не предназначенным для моих глаз, – послышался тихий голос, будто озвучивая мысли Эммы.

Она словно очнулась ото сна, слишком потрясенная, чтобы следить за выражением своего лица. Рядом стоял высокий худощавый мужчина, внимательно разглядывая полотно. Хотя его внимание, судя по всему, привлекла лодка, а не рыцарь.

– «Леди из Шалот», – прокомментировала Эмма. Затем, посмотрев на компаньона, добавила: – Вам известна эта история?

Он взглянул на нее в упор, заставив невольно вздрогнуть. Его бледно-голубые, почти цвета льда, глаза, пронизывающие и немигающие, производили тревожное впечатление, что собеседник слеп.

– Теннисон, верно? – уточнил он. – Она была проклята жить в башне замка и ткать образы окружающего мира, который могла видеть лишь через зеркало. Однако в какой-то момент решила покинуть свою обитель, чем активировала злые чары. Стекло треснуло, и леди умерла. – Мужчина вновь сосредоточил свое внимание на картине.

– «Беда! Проклятье ждет меня!» [11] – процитировала Эмма, хмурясь. – Она увидела сэра Ланселота и поддалась любви. Всепоглощающей, разбивающей мир вдребезги. И все же дело не только в рыцаре, но и в том, что он олицетворяет: свободу, радость, надежду – жизнь. Леди не может вынести мысли, что придется продолжать влачить существование в заточении, проведав о реальности за пределами башни. И выбирает вместо безопасности знание. Остается лишь положиться на судьбу: написать свое имя на лодке и, пока ее несет в сторону Камелота, надеяться, что кто-нибудь поймет послание. – Эмма тоже повернулась к картине.

– Совсем как история Евы и запретного плода.

– Что?

– Вы сказали, что она выбрала знание вместо безопасности. Как Ева.

– Да, очень похоже. – Эмма смерила собеседника оценивающим взглядом и, заметив промелькнувшие в глубинах льдисто-голубых глаз тени, ощутила прилив беспокойства. – Прерафаэлитов завораживали трагические истории любви вроде произведений Теннисона, Шекспира и… – Она не сумела придумать еще пример и посмотрела на мужчину.

Тот снова задумчиво наблюдал за ней. Из-за очень светлой кожи на изящной, но решительной линии челюсти выделялась едва различимая щетина. Сердце невольно забилось чаще – послужили тому причиной тревога либо же влечение к незнакомцу, Эмма и сама не знала. Она сильнее сжала ремешок сумочки, нечаянно сдернув ее с плеча и уронив.

– И? – Губы собеседника чуть изогнулись.

Неловко подаваясь вперед, чтобы поймать ее, Эмма залилась румянцем.

– Веками множество историй твердили, что любовь лишь приводит к разбитому сердцу. Но мы продолжали стараться перехитрить судьбу. Может, леди из Шалот тоже думала, что ее попытка увенчается успехом. – Она вновь взглянула на обреченную девушку с картины.

– Может, так и случилось. – Голос незнакомца звучал тихо и чуть печально, пока он изучал текстуру и цвет краски, пойманный в паутину, сплетенную талантом художника.

Эмма посмотрела на собеседника и тут же отвела взгляд, закусив нижнюю губу. Затем торопливо направилась к следующему полотну, пытаясь избежать ощущения бессилия, которое разлилось внутри. Мужчина двинулся следом и встал рядом, позволяя толпе обтекать их. Вдвоем они принялись рассматривать изображение шекспировской Офелии. Большинство художников рисовали ее тонущей в мутных водах, погруженной в пучины горя. Эта же версия безумной стояла на берегу ручья с запутавшимися в юбках цветами и смотрела прямо на зрителей. Ее распущенные волосы неудержимо рассыпались по плечам, а босые ноги утопали в земле, однако нечто в позе говорило, что Офелия еще не утратила себя. Казалось, ее глаза умоляли – о чем? О помощи? Или о прощении?

Эмма наклонилась вперед, чтобы получше изучить выражение лица обреченной женщины. Спутник придвинулся ближе, а затем снова отступил, огибая толпу. От него исходил легкий аромат средства для стирки, смешанный с более насыщенными запахами теплой кожи и специй. Пока незнакомец молча рассматривал картину, в его глазах промелькнуло прежнее лукавство. Наконец он спросил:

– Она тоже умерла из-за любви?

– В каком-то роде, – тихо ответила Эмма. – Офелия отдала сердце Гамлету, но он отверг ее чувства, когда избрал возмездие. Хотя некоторые утверждают, что он оттолкнул ее, желая защитить.

– Спорное заявление.

– Согласна. К тому же потом Гамлет убил ее отца, так что точно потерял баллы за галантность.

– Рождественский ужин в кругу семьи у них точно вышел бы неловким.

Эмма улыбнулась, удивляясь тому удовольствию, какое получала от обмена репликами с собеседником.

– Ну, случившееся было ненамеренным. Но Офелия об этом не знала. – Она протянула руку к картине, едва не касаясь кончиками пальцев запястья умирающей.

– Образ вышел… убедительным, – произнес напряженным тоном мужчина. – Что с ней стряслось?

– Горе сломило ее. Аудитории Шекспира – да и всем людям Викторианской эпохи – полную историю могли поведать цветы. Лютик символизирует траур, крапива – боль, ирисы – невинность. Офелия держит в руках свою историю.

Тихо цитируя строчки из «Гамлета», Эмма забылась в волшебстве слов.

– Кажется, вы хорошо знаете пьесу, – прокомментировал собеседник.

– Прошу прощения, – покраснела она. – Я иногда так делаю. Дурная привычка.

– Я вовсе не жаловался.

Их окутала тишина. Эмма снова начала теребить сумочку, но спохватилась и резко опустила руку. Заметив жест, незнакомец улыбнулся и двинулся к следующей картине: довольно плоскому на вид портрету женщины в красно-оранжевых нарядах, которая сжимала небольшую шкатулку.

Последовав за спутником, Эмма высказала предположение:

– Это Пандора, выпустившая в мир несчастья.

– Еще одна из тех, кто выбрал знание вместо безопасности.

– Гесиод [13] трактовал историю как предупреждение о злокозненности женщин.

Собеседник пожал плечами.

– Если постоянно приказывать кому-то не трогать что-то, то тем только подогреешь желание нарушить запрет.

Он говорил, не сводя глаз с картины, однако Эмма ощутила, как к щекам приливает жар. Помня о словах Рори, она приложила усилия, чтобы сегодня вечером выглядеть презентабельно: завила и собрала в прическу свои рыжие волосы, скрепив их украшенной камнями заколкой. А также надела темно-синее платье до пола с подвеской в тон, поблескивающей в подключичной ямке, чтобы они гармонично сочетались со свойственной англичанам светлой кожей. Ткань вечернего наряда внезапно показалась тяжелой, жесткой и неуместной, когда спутник повернулся к Эмме.

– Иэн Картер, – произнес он, наклоняясь ближе, чтобы голос не потерялся в окружающем шуме.

– Что? – пролепетала она ошеломленно, ощутив чужое дыхание на своей щеке.

Собеседник слегка отодвинулся и чуть громче повторил:

– Меня зовут Иэн Картер.

– Эмма. Эмма Райли.

– Вы преподаете? – В ответ на ее недоуменное выражение лица новый знакомый добавил: – У меня появилось впечатление, что вам известно все.

– Э-э, да. Я профессор литературы в колледже. – Он выжидательно смотрел на нее, но Эмма не могла придумать, что еще сказать, поэтому наконец выпалила: – А вы чем занимаетесь?

– Я детектив. – После секундного колебания Иэн добавил: – В отделе по расследованию убийств.

– О, – выдохнула Эмма и уставилась на собеседника, заново прокручивая в уме все их реплики за последние десять минут. – Мне жаль. – Заметив, как он дернулся, она поспешила заверить: – Нет, не вас. И не вообще. Мне жаль, что я болтала про… мертвых.

– Не переживайте. – Иэн чуть расслабился. – Мне было интересно послушать. Я узнал больше информации, чем почерпнул бы, читая таблички.

– Прошлым летом я вела совместный курс, который включал поездку в Лондон. Мой коллега, профессор изобразительных искусств, освещал художественные аспекты, а я – литературные. На самом деле получился довольно увлекательный междисциплинарный подход… – Поток слов Эммы прервался, когда она заметила, что внимание собеседника переключилось на что-то другое.

– Уверен… – Он перевел взгляд обратно на нее, но было очевидно: Иэн следит за чем-то или за кем-то в противоположном конце галереи. Эмма постаралась подавить неуместное разочарование. – Это покажется чрезвычайно грубым и… – Он снова посмотрел ей за спину с выражением лица, напоминавшим застывшую маску, и напрягся всем телом, словно готовясь к схватке. Затем дернул подбородком в сторону той части зала, за которой наблюдал. – Там что-то происходит, девушка… – Эмма повернулась туда, но так и не поняла, что именно привлекло внимание Иэна. Он снова поглядел в том направлении. – Я должен попытаться вмешаться… Вдруг получится помочь. И потом попробую найти вас снова.

– Хорошо, – слабым голосом отозвалась Эмма. – Увидимся позже… Наверное.

Иэн торопливо зашагал прочь безо всякого намека на нескладность, часто свойственную людям его роста.

Эмма осмотрелась по сторонам, но не заметила ничего особенного: просто обычная богатая публика в вечерних нарядах, которая держалась наособицу от менее изысканно одетых сотрудников колледжа, чьи пожертвования и страсть к искусству оказались достаточными, чтобы заслужить приглашение на мероприятие. Когда Иэн растворился в толпе, Эмма начала заново прокручивать в уме каталог неловких моментов в их общении: каждый постыдный промах, каждое чересчур подробное объяснение. Она тут же подавила внутренний голос, критикующий все поступки, но удовольствие от вечера уже померкло. Ей захотелось немедленно вернуться к картинам, заново переживая каждую историю, чтобы избавиться от тени сожалений, нависшей над головой.