Дождь зарядил с ночи и к утру не кончился. Вода блестела на мостовой, сбегала по водосточным трубам, барабанила по жести карниза. В кабинете было сумеречно, но Ронге не зажигал лампу, электрический свет резал ему глаза. Он сидел, подперев голову рукой, и смотрел на стопку депеш.

За последние трое суток он спал пять часов, урывками, на походной койке в бывшей кладовой. Каждый раз, просыпаясь, он чувствовал одно и то же – он что-то упускает. Не что-то важное, всё важное он держал в голове, а какую-то мелочь, деталь.

Штаб после начала войны разросся до ста пятидесяти человек. Мобилизационные предписания выдернули из резерва оперативников, аналитиков, шифровальщиков, радистов, переводчиков. Бывшая столовая стала оперативным залом, там появилось еще больше столов, телефонов, пишущих машинок, шкафов. В коридорах проложили дополнительные телеграфные провода. В подвале, где раньше хранили хозяйственный инвентарь, оборудовали вторую радиостанцию. Телефонисты работали до хрипоты, сменяя друг друга каждые четыре часа. Шифровальщики не выходили из своей комнаты сутками.

Легальные резидентуры в Берлине, Дрездене, Мюнхене были эвакуированы в первые же часы после разрыва с Германией. Эвакуация сопровождалась лихорадочным уничтожением шифровальных книг, списков агентуры, журналов учета, финансовых отчетов. Теперь связь с агентами, которых они вели, приходилось восстанавливать через нелегальные каналы. Это происходило медленно, с перебоями, с постоянным риском.

Нелегальные резидентуры, развернутые в последний момент, ушли в автономный режим. Они оставались без связи, и каждый канал, действующий через дипломатическое или коммерческое окно в нейтральные страны, или тайных курьеров, был настоящим чудом.

В Будапеште две нелегальные сети так и не подавали признаков жизни. Ронге прождал трое суток напрасно. Венгерская контрразведка, ещё месяц назад сидевшая с его офицерами за одними столами, знала их методы и слабые места. Другого исхода он не ждал, но легче от этого не становилось.

В Богемии германское наступление отрезало разведывательные пункты в Либереце и Усти-над-Лабем. Часть агентов арестовали в первые же сутки, у германской полевой жандармерии имелись готовые списки. Другая часть ушла в подполье. Сигналы оттуда медленно, с задержкой в двое суток, но проходили через цепочку курьеров.

Дешифровальная секция вскрыла позывные германской Восьмой армии, наступавшей на Прагу. Сводку передали в Генеральный штаб, и вчера вечером она легла на стол эрцгерцогу. Это был первый настоящий успех с начала войны.

В дверь постучали, и прежде чем Ронге успел ответить, вошёл капитан Хольцер, начальник дешифровальной секции. Хольцер служил в Эвиденцбюро двенадцать лет. Сутулый, с седыми висками, он имел вид человека, который не спал, наверное, целый год. Он положил на край стола бланк расшифровки.

– Донесение от «Агата». Внеочередной сеанс, господин майор.

«Агат», внедренный три года назад в Большой Генеральный штаб германской армии, сумел сохранить доступ к каналу радиосвязи через нейтральное посольство, что делало его информацию бесценной.

Ронге отпустил Хольцера и, оставшись один, взял лист и начал читать. Первые же строки ударили его словно током. «Агат» сообщал, что на закрытом совещании у начальника Абтейлунг IIIb полковника Николаи обсуждался так называемый аргентинский след. Германская разведка установила личность человека, который, возможно, причастен к диверсии на пороховой фабрике в Блумау. У человека был аргентинский паспорт на имя Хулио Перейры. Он прибыл из Цюриха. Цюрихский адрес был проверен, коммерческая контора существовала два месяца, числилась за подставным лицом и не вела никакой торговли. Ронге дочитал. Сложил лист пополам, потом ещё раз.

Он встал, подошёл к окну и долго стоял, глядя на дождь. Капли барабанили по жести карниза с ровным, усыпляющим звуком. Во дворе трое солдат в мокрых мундирах грузили в фургон какие-то ящики. Часовой у ворот переминался с ноги на ногу. Воробей скакал по карнизу, отряхивая крылья. Обычная жизнь, обычный день, но Ронге знал, что обычных дней больше не будет.

Он знал, что если немцы найдут этого Перейру первыми, это будет проблемой. Его личной проблемой. Немцы придумают, как подкинуть информацию о том, кто стоит за майскими терактами, и сделать ее убедительной. И тогда всё, что Ронге докладывал эрцгерцогу о немецком следе, о заговоре, приобретет совершенной другой оттенок. Эрцгерцог не простит ошибки, из-за которой империя разорвала союз с Германией и вступила в войну на стороне Антанты. История обратного хода не имеет, и войну нельзя остановить со словами «постойте, мы, кажется, немного ошиблись». Поэтому Ронге ожидает петля за государственную измену, или пуля в затылок, как человеку, который слишком много знает. Либо ему придется как следует постараться и выставить все это дезинформацией и оперативной комбинацией немцев. Самый лучший вариант – найти аргентинца первым, допросить и затем ликвидировать.

Ронге закрыл глаза. Он представил себе дочь. Ей шесть лет, она сидит на ковре в их квартире на Альзергрунд и возит по ворсу деревянную лошадку. Когда он приходит со службы, она бежит к двери, раскинув руки. «Папа!» – и он подхватывает её, лёгкую, пахнущую молоком и детским мылом. Что ей скажут, когда всё кончится? Что папы больше нет? Что папа был предателем? Взрослые не скажут, она сама услышит обрывок разговора, слово, которого не поймёт, но запомнит. А когда подрастёт, ей объяснят. И она никогда никому не расскажет, чья она дочь.

Он открыл глаза. Страх прошёл. Остался холодный, ясный расчёт. Официальный розыск исключался. Нельзя объявить в циркуляре: «Разыщите человека, который докажет, что я ошибся». Любой документ, проходящий через канцелярию, оставляет след. Значит, действовать предстоит самому, через доверенных людей и личные каналы. Без бумаг, без приказов, без канцелярии.

Ронге думал о человеке, которого никогда не видел. Кто он? Профессионал высокого класса, это ясно. Вена, Брно, Усти-над-Лабем, Блумау – он нигде не оставил почти никаких реальных следов. Аргентинский паспорт – легенда, и легенда хорошая. Но она рассыпалась при первой же проверке. Почему такой человек не позаботился о более надёжном прикрытии? Спешил? Или не дорожил легендой, потому что собирался сменить её на другую? Или что-то еще?

Ронге вдруг почувствовал холодок. Что, если Перейра хотел, чтобы его нашли? Что, если он с самого начала знал, что фиктивная контора в Цюрихе не выдержит проверки? Знал, и всё равно оставил адрес. И этот след должен был вывести на него, не сразу, не быстро, но неизбежно. Как нитка, за которую тянешь, а она ведёт в темноту, и ты не знаешь, что на том конце.

Ронге привык быть охотником. Пятнадцать лет он шёл по следу – агенты, вербовки, оперативные комбинации, и всегда он знал, что противник прячется. Противник боится. Противник убегает. А этот словно сам шёл навстречу. Он не агент Берлина. Скорее всего, не агент Петербурга. Он, возможно, вообще не агент в том смысле, в каком Ронге понимал это слово. Он – игрок. И его следующих ходов, кажется, не видит никто. Даже немцы, бросившие на розыск все силы, похоже, тоже не знают, кого ищут.

Ронге посмотрел на своё отражение в оконном стекле, бледное, с глубокими тенями под глазами. Он отогнал от себя эту мысль. Не потому, что она была неверной, а потому, что она была бесполезной. Сейчас важно было другое.

Он отошёл от окна и сел за стол. Отражение в стекле исчезло, и остался только дождь, косо летящий по диагонали. Ронге взял телефонную трубку, тяжёлую, с тканевым шнуром, и назвал барышне номер. В трубке зашуршало, загудело. Он ждал, глядя перед собой на стопку депеш.

Вайгель, начальник регистрационного отдела, ответил после пятого гудка. Голос у него был хриплый спросонья.

– Фридрих? Это Макс Ронге. Не разбудил?

– Нет, – соврал Вайгель, кашлянув. – Что-то случилось?

– Мне нужно посмотреть одну регистрационную карточку. Аргентинец, фамилия Перейра. Мог останавливаться в Вене в мае. Сможешь посмотреть прямо сейчас?

Вайгель не спросил зачем. Не спросил, почему так рано и почему звонок домой, а не запрос через канцелярию. Ронге три года назад вытащил его из одной сложной истории, без шума, без протокола. Такие вещи не забывают.

– Да, жди у аппарата. Мне надо двадцать минут.

Ронге положил трубку на стол, не вешая на рычаг, чтобы не разрывать соединение, и закурил. Двадцать минут. Он пододвинул к себе листок, на котором начал записывать возможные направления поиска. Швейцария. Италия. Триест, пароход на Буэнос-Айрес. Он обвёл «Триест» кружком. Ронге сидел, откинувшись на спинку кресла, и медленно курил. Пепел падал на стол, он этого не замечал. На листке появилась цепочка фактов, выстроенных в том порядке, в каком они стали ему известны. Он перечитывал её в пятый раз, пытаясь увидеть между строк то, чего не было в словах. Человек с аргентинским паспортом. Настоящим, это немцы установили точно, и Ронге не имел оснований им не верить. Прежде всего нужно установить даты. Без дат нельзя понять, когда он уехал, куда мог податься, сколько у него было времени.

Через семнадцать минут в трубке щёлкнуло, и голос Вайгеля произнёс:

– Записывай. Перейра, Хулио, подданный Аргентины, паспорт номер три-один-восемь-семь-четыре, выдан в Санта Фе два с половиной месяца назад. Зарегистрирован в Вене в «Отель де Франс» девятнадцатого мая, выписался двадцать пятого. Цель – коммерческая поездка. Возраст тридцать два года, рост средний, волосы русые, глаза серые. Особых примет нет. Больше ничего.

– Спасибо, Фридрих.

– Не за что, – ответил Вайгель и повесил трубку.

Ронге посмотрел на даты. С двадцать пятого он где-то жил уже без регистрации, иначе всплыл бы в другой карточке. А двадцать второго взорвал фабрику.

Он затушил сигарету и снова взялся за телефон. Теперь – звонок в железнодорожную жандармерию. У него был там Клаудиус, человек с лицом школьного учителя и душой архивариуса, который пять лет назад помог распутать дело о контрабанде оружия. Клаудиус никогда не спрашивал лишнего. Ронге набрал его домашний номер. Гудок, второй, третий. Трубку сняла жена, сонным голосом сказала: «Сейчас», и через минуту Клаудиус был у аппарата.

– Клаудиус, это Ронге.

– Приветствую, рановато вы. Тем не менее, слушаю.

– Мне нужны журналы паспортного контроля на швейцарской и итальянской границе. Период – с двадцать пятого мая по сегодня. Все аргентинские паспорта на выезд. Фамилия Перейра.

– С двадцать пятого мая, – повторил Клаудиус, и Ронге услышал, как он записывает. – Это почти две недели. Две границы. Несколько пунктов.

– Знаю. Сколько по времени это займет?

– Если только аргентинцы, к обеду сделаю. Подниму дежурных, пролистаем журналы.

– Без шума.

– Само собой.

Ронге снова закурил и подошёл к окну. Дождь кончился. Он стряхнул пепел на подоконник и вернулся за стол. Ронге снял трубку и назвал телефонистке номер в Инсбруке, горнострелковый округ, коммутатор штаба. Через минуту в трубке загудело, щелкнуло, и далекий голос произнес: «Дежурный, слушаю». Ронге назвал себя и попросил к аппарату капитана Хазе, который был начальником разведпункта. Хазе подошел через пять минут.

– Хазе, приветствую, это Ронге. Слушай внимательно. Мне нужно, чтобы ты опросил свои источники вдоль швейцарской границы. Все переходы от Фимберпасса до Шлухта, плюс Бреннер. Объект иностранец, европейский тип, говорит по-немецки без акцента. Рост средний, волосы русые, глаза светлые. Возраст около тридцати. Узнай, не проходил ли в последние две-три недели, не нанимал ли проводника, не спрашивал ли дорогу, не покупал ли еду. Никаких ориентировок, никакой полиции, только твои личные источники. Если заметите кого-то подозрительного, задерживайте, конвоируйте в штаб округа. Предупреди по своим каналам пограничников и жандармерию. Официальный приказ будет позже – выявлять и задерживать всех, пытающихся нелегально пересекать границу.

Хазе помолчал. Потом ответил:

– Понял. Сделаю. Ответ телеграммой?

– Телеграммой, шифром. И еще, Хазе, это неофициально. Без протокола.

– Понял, – повторил Хазе и положил трубку.

Хазе был из тех офицеров, которые понимали, что некоторые вещи не обсуждаются не потому, что они секретные, а потому, что времени нет.

Теперь Цюрих. Резидент в Цюрихе работал под крышей посольства. Можно было позвонить в посольство, попросить атташе, дождаться, пока его разыщут и передать сообщение голосом. Но это означало бы, что разговор пройдет через трех телефонисток, посольский коммутатор и бог знает кого еще. Ронге не хотел, чтобы содержание узнал кто-либо, кроме резидента. Он достал из ящика бланк шифрограммы, положил перед собой, разгладил ладонью. Он писал скупо, без лишних слов, каждое слово в шифровке стоило времени шифровальщика, а время шифровальщика сейчас было дороже чем золото. Текст он составил в голове за полминуты, пока курил, и записал разом, без помарок:

«Келлеру. Прошу установить владельца помещения по адресу ***, где арендовалась коммерческая контора *** в марте-апреле. Нужен словесный портрет арендатора. Его контакты. Способы оплаты, расходы. Образцы почерка. Всё установить лично, без протокола, под легендой проверки страхового случая. Ответ немедленно. Петер Кольберг».

Подпись «Петер Кольберг» – старый псевдоним, которым Ронге пользовался для связи с особо доверенной агентурой. Резидент в Цюрихе знал, кто такой Петер Кольберг. Ронге вызвал дежурного и отдал бланк. Телеграмма уйдет дипломатическим шифром через посольский узел связи в Берн, а оттуда наземным проводом в Цюрих. Это займет часа два. Быстрее было нельзя.

Теперь пароход. Он достал из сейфа тонкую папку, справочник судоходных линий, который когда-то составили для Эвиденцбюро. Пролистал до раздела «Австро-Американа». Пароход на Буэнос-Айрес отходил из Триеста два раза в месяц, восьмого и двадцать второго числа. Сейчас – четвертое июня. Значит, есть вероятность, что аргентинец где-то в Триесте, ждет ближайший рейс.

Он снова снял трубку и назвал телефонистке номер аптеки в Триесте. Ждать пришлось долго, гудки шли один за другим, в трубке потрескивало. Наконец ответил женский голос, пожилой, с итальянским выговором:

– Аптека «Морская звезда». Кто это звонит в такую рань?

– Сударыня, простите за ранний звонок. Говорит полицейский чиновник из Вены, майор Кольберг. Мне крайне необходимо поговорить с вашим соседом, хозяином трактира «У якоря». У него нет телефона. Не могли бы вы попросить его подойти к вашему аппарату? Это очень срочно. Так и скажите ему – звонит Петер Кольберг из Вены.

Отказа не последовало, в портовых кварталах с полицейскими чиновниками из Вены не спорят. Женщина ответила: «Подождите», и в трубке воцарилась тишина. Ронге ждал. За окном окончательно рассвело, слабый свет лёг на стол, на бумаги, на разложенные бланки телеграмм. Прошло минуты три. Затем в трубке что-то зашуршало, стукнуло, и раздался хриплый мужской голос:

– У аппарата. Здравствуйте, господин Кольберг. Чем обязан?

– Приветствую. Слушай внимательно. Меня интересует человек, который мог появиться в порту и в городе в последние две недели. Европейский тип, рост средний, волосы русые, глаза серые, возраст около тридцати. Говорит по-немецки и чешски чисто. Может говорить по испански, иметь аргентинский паспорт на имя Хулио Перейра, интересоваться пароходами на Буэнос-Айрес. Может искать другие способы выбраться из страны. Мог искать комнату без регистрации. Мог наниматься матросом. Переверните мне весь город, это очень срочно. Все понятно?

– Понял. Если такой есть – найдем.

– Это всё. Действуйте.

В трубке что-то стукнуло, и связь прервалась.

Теперь снова Вена. Возможно, аргентинец снимал где-то частную квартиру из тех, что сдаются за наличные, без бумаг. Такие адреса знают дворники, лавочники, почтальоны, околоточные надзиратели. Но их не спросишь в лоб, пойдут слухи. Значит, нужен человек, который умеет спрашивать тихо.

Ронге вызвал капитана Мюллера. Тот вошёл, невысокий, подвижный, с цепкими глазами, которые, казалось, фиксировали всё разом, и выражение лица Ронге, и погоду за окном, и количество окурков в пепельнице. Мюллер был лучшим специалистом из всех, кого Ронге знал.

– Садись. Есть задача по Вене.

Мюллер сел, достал блокнот, но раскрывать не стал, просто положил на колено.

– Объект – аргентинец, Хулио Перейра, выписался из «Отель де Франс» двадцать пятого мая. Возможно, жил или сейчас проживает где-то в городе без регистрации.

– Предполагаемый район?

– Начни с Шоттенгассе и прилегающих кварталов. Но он мог уйти и дальше, скажем, в сторону вокзала Франца-Иосифа. Опроси дворников, лавочников, почтальонов. Легенда – ты из страхового общества, разыскиваешь наследника. История простая, но дворники в неё поверят.

– Описание?

– Русые волосы, серые глаза, рост средний, возраст около тридцати. Европейский тип. Особых примет нет. Говорит по-немецки и чешски без акцента. Коммерсант, поэтому, скорее всего, одет хорошо, платит не торгуясь.

Мюллер кивнул, убрал блокнот. Он не задал ни одного вопроса – только у двери обернулся и сказал: «Мне надо сутки».

Ронге остался один. Он посмотрел на часы, было начало седьмого. Он знал, что в «Отель де Франс» был один аппарат, на конторке у портье. Междугородние звонки фиксировались в журнале, это правило было установлено почтово-телеграфным ведомством ещё в мирное время. Нужно было поднять этот журнал. В центральной телефонной станции Вены у Ронге был человек, некто Грюнберг, старший техник, ведавший учётом междугородних соединений. Ронге снял трубку и набрал номер станции. После двух гудков ответил дежурный. Ронге назвался и попросил к аппарату Грюнберга. Тот подошёл через минуту, видимо, был где-то в аппаратной, потому что голос звучал на фоне ровного гула и щелчков.

– Грюнберг, это Ронге. Можешь говорить?

– Да. Я один.

– Мне нужен журнал междугородних соединений отеля «Отель де Франс» на Шоттенгассе. Период, с девятнадцатого по двадцать пятое мая. Все исходящие звонки. Номера, даты, продолжительность.

– Журналы хранятся в архиве. Это не моя епархия, но я придумаю причину. Сделаю. К десяти утра.

Ронге повесил трубку. Снова закурил. За окном разгорался день, но он этого не замечал. Он прокручивал в голове одну и ту же мысль – почему аргентинца первыми нашли немцы, а не они. Ответ он знал, но легче от этого ему не становилось. Они были слишком перегружены. Атака на штаб-квартиру, целая лавина диверсий, поиски немецкого следа. Чертов аргентинец играл как по нотам, а они тыкались носом, как слепые щенки. Ронге сжал кулаки так, что побелели костяшки. Он должен найти этого типа. Найти, и сделать так, чтобы тот перед смертью пожалел, что родился на свет.

Ронге сидел за столом, положив руки на разложенные листки, и ждал. Ждать он умел.