Дом № 547 по Риверсайд-драйв смотрел на парк; в этой части улицы обычно бывало тихо. До переезда сюда семейство Карни понятия не имело, как плохо, оказывается, спало из-за надземки. Но осознать это, как в случае со многими другими вещами в городе — с шумом машин внизу, скандальными соседями сверху, темным тротуаром от угла улицы до подъезда, — оказалось возможным, лишь когда поездов не стало. В этом смысле они были как неприятная мысль или неприятное воспоминание, настырный тычок, несмолкающий шепот. Весною на крыше их нового дома голуби выводили птенцов, и едва ли не каждое утро Карни просыпались от мощного воркования, но это уж точно лучше, чем поезда надземки, новая жизнь лучше, чем скрежет металла.
Они жили в квартире на третьем этаже напротив северной стороны невысокого холма, на который воткнули гробницу Гранта. Вместо реки Гудзон из их окон большую часть года были видны брызги дубовых листьев, а в остальное время — поросший кустарником бурый склон.
— Это называется сезонный вид, — заметила Альма.
Она дулась с той самой минуты, как Джон отказался «обнять бабушку». В целом Джон уступал незаслуженным притязаниям взрослых на его расположение, и Карни считал это признаком доброго нрава.
— Зимой этих зеленых листьев не будет, — сказал Лиланд.
— Да, — подтвердил Карни. — Так с деревьями и бывает.
Он прочел про себя коротенькую молитву, чтобы с кухни скорее вернулась Элизабет с печеньем. Карни спросил тестя и тещу, хорошо ли им в Парк-Вест-Виллидж, жилом комплексе близ Коламбус, куда они переехали.
— Нам очень нравится, — сказала Альма. — Там скоро открывается супермаркет «Гристидиз».
Это была их третья квартира с тех пор, как они продали дом. Из первой они уехали, потому что, едва поменялась погода, их квартал превратился в наркобазар. Въехали они снежным днем, все вокруг казалось достаточно сонным.
Вторая квартира была в симпатичном и чистом многоквартирном доме на Амстердам-авеню. В соседней жил судья, в конце коридора пастор. Полгода спустя Джонсов начал тревожить странный запах. Они решили, что где-то в стене сдохла мышь. Но когда с потолка закапала бурая жижа, они ринулись к управляющему, и тот оперативно выяснил, что это разлагаются останки соседа сверху. Подобные беспрепятственные протечки сквозь не соответствующие техническим условиям полы намекали на более серьезные конструкторские недочеты здания, с этим все согласились. Джонсы перебрались в отель «Тереза» и в конце концов осели в Парк-Вест-Виллидж. Что же до покойного соседа сверху, то родню и друзей он давно разогнал, и в одно заурядное воскресенье его похоронили за счет города на кладбище для бездомных на острове Харт.
В последнее время многие переезжали, перебирались на новое место. Лиланд перенес офис своей фирмы с Бродвея и Сто четырнадцатой в помещение подешевле на Сто двадцать пятой. Карни с Элизабет наконец воспользовались средствами, отложенными на жилье, и поселились возле реки и бульвара вдохновенных мечтаний Карни. В доме, помимо квартир, были различные учреждения и магазины, сюда переехало много чернокожих семейств с детьми. У Элизабет уже появились две подруги. Прежде состав жильцов здесь почти не менялся, и квартиры были в хорошем состоянии. Общие помещения ухоженные и светлые. В подвале постирочная с новенькими машинами «Вестингауз»; в доме действовала инициативная группа жильцов, ну и парк, разумеется, рядом.
Мебельный магазин оставался, где был, якорем на углу Сто двадцать пятой и Морнингсайд, и по-прежнему процветал как в делах законных, так и не очень.
В новой просторной гостиной детям было где порезвиться. На роскошном марокканском ковре с густым ворсом Мэй листала комиксы о Богатеньком Ричи и рассеянно мурлыкала себе под нос что-то в стиле ритм-энд-блюз из песен компании звукозаписи «Мотаун», а Джон пластмассовым бронтозавром нападал на флотилию игрушечных кораблей. В этом году Карни выбрал для дома «Арджент»: раскладной диван с рамой из твердой древесины камерной сушки и cине-зеленой обивкой из ткани производства компании «Геркулес». Карни сидел на диване, скрестив ноги в лодыжках, смотрел на комнату, на зелень за окном, и нехотя позволял себе радоваться. Тесть и теща трещали без умолку, и чтобы успокоиться, Карни потер пальцами твидовую подушку.
Наконец пришла Элизабет с печеньем. Кухня в новой квартире была уютнее прежней, окно смотрело на батальон гарлемских крыш, а не в закрытую вентиляционную шахту. Мэри поделилась с ними рецептами, и этот, видимо, тоже ее, до того соблазнителен аромат. Элизабет улыбнулась Карни в благодарность за долготерпение.
Дети вскочили и бросились к печенью, чтобы первыми выбрать лучшее.
— Это у него со Всемирной выставки? — спросил Лиланд.
Динозаврик.
Да, ответил Карни. В прошлом году в мае они ездили на метро во Флашинг посмотреть на выставку. «Это и есть Куинс, ребята». Рекламисты так ее расхвалили, что посетители не могли не разочароваться, и авторы заметок на редакционных полосах газет ломали руки — «и все это на деньги города», — но вообще затея удалась на славу. Мэй и Джон много лет спустя вспоминали о выставке и понимали, что стали свидетелями выдающегося события. В павильоне «Диноленд» корпорация «Синклер ойл» раздавала пластмассовых бронтозавриков, как у них на логотипе. Перед сном Джон клал его под подушку.
— И все равно нам хотелось бы их свозить, — сказал Лиланд. — Макс и Джуди говорили, «Футурама» — это что-то с чем-то.
Мэй и Джон завопили от радости. Выставка слишком большая, и на ней столько всего, что за один раз не обойдешь. Внуки служили Альме и Лиланду предлогом для общения с простолюдинами.
— Вот и славно, — ответил Карни.
— Если ее еще не разграбили, — добавила Альма.
— Мам, ну вряд ли они задавались целью сжечь Всемирную выставку, — сказала Элизабет.
— Выставку сожгли? А почему? — спросил Джон.
— Кто знает, на что они способны, эти студенты-активисты, — заметила Альма.
— То есть теперь ты протесты не одобряешь? — удивилась Элизабет. — И это после всего, чего удалось добиться «Всадникам свободы»?
— Я не против студентов, — вставил Лиланд, — я против примкнувших к ним лодырей. Ты видела, во что они превратили супермаркет на Восьмой, рядом с АМЕ, приходом методистской церкви? — Аскотский его галстук всегда был смешон, а из-за июльской жары выглядел жалкой нелепостью. Лиланд отдувался, потягивая лимонад. — Его разграбили весь, подчистую, как стервятники, а на следующий день подожгли. Разве можно так поступать с магазином в своем же районе?
— Разве можно, как тот полицейский, хладнокровно убивать пятнадцатилетних мальчишек?
— Говорят, у мальчишки был нож, — пояснила Альма.
— Говорят, нож нашли на следующий день, и ты им веришь.
— Копы, — произнес Карни.
— Я хочу еще раз сходить в «Это маленький мир», — сказала Мэй, и Элизабет сменила тему.
Беспорядки улеглись. Когда они начались, стояла жара, тридцать три градуса по Цельсию, и страсти разгорелись быстро. Пролившийся в среду дождь положил конец демонстрациям и смуте в Гарлеме; на следующий вечер прекратились бесчинства и в Бедфорд-Стайвесант. Все боялись, что очередное происшествие или стычка — кто бы ни начал, полиция или протестующие, — спровоцирует новые возмущения. Вот почему — из-за этой новой вспышки — о беспорядках говорили как о плохой погоде. Вроде бы развиднелось, но поверни голову — и тучи тут как тут.
Мне нужно сходить на работу, кое-что сделать, сказал Карни, извинился перед тестем и тещей и ушел.
Из новой квартиры идти до работы дольше, зато можно было несколько кварталов наслаждаться тишиной и покоем, прежде чем окунуться в гарлемское безумие. Прошел под надземкой — подними голову, и увидишь перекладины, исполосовавшие небо, точно тюремные решетки, — пересек Бродвей, и вокруг вновь суета.
На углу Сто двадцать пятой улицы возле входа в метро чернела сгоревшая сапожная мастерская Везунчика Люка. Быть может, там чистили обувь как нигде хорошо? Нет.
Великан в замызганном желтом рабочем комбинезоне окликнул приближавшегося Карни. Тот поначалу напрягся, но тут же расслабился — этот джентльмен в прошлом году купил у него в рассрочку подержанный кухонный гарнитур. Джеффри Мартинс. Карни помахал ему и расплылся в улыбке. Современная жизнь лишила их первобытной необходимости определять на глаз — свой? чужой? — но этот навык быстро вернулся. В эти дни после беспорядков чужаков оценивали с точки зрения того, насколько они склонны нарушить закон. Написано ли у них на лице: «Не правда ли, странные дни?» или сжатые кулаки их как бы говорят: «Даже не верится, что им это опять сойдет с рук»? Как себя вел этот человек — запирал дверь квартиры на три замка и ждал в темноте, пока все успокоится, или розочкой расписал морду копа? И это твои соседи.
Некоторые кварталы не пострадали, и это был Гарлем, привычный глазу. Но стоит завернуть за угол — и увидишь два перевернутых, как толстые жуки, автомобиля, индейца без головы (раньше он стоял перед табачной лавкой), ряд разбитых витрин. Взорванный вход в продуктовый — туда швырнули бутыль с зажигательной смесью — зиял, как туннель в преисподнюю. Фургончики фирмы «Сэйбл» маячили возле дверей самых важных клиентов, рабочие швыряли в мусорные контейнеры листы гипсокартона и отсыревшего утеплителя, политого из брандспойтов. Санитарное управление потрудилось на славу, очистило тротуары от мусора и обломков, и оттого идти по ним было еще страшнее: казалось, разрушенные магазины перенесли сюда из другого, худшего города.
Карни шагал по Сто двадцать пятой и думал о просторных павильонах выставки во Флашинге. Всего за несколько миль отсюда, в Куинсе, Всемирная выставка славила чудеса ближайшего будущего. Разумеется, Карни с удовольствием осмотрел все эти изумительные штуки в «Футураме» — и плавные контуры лунных баз, и медленно вращающиеся космические станции, и подводные институты, — но куда удивительнее были свидетельства того, чего человечество уже достигло. В одном зале Лаборатории Белла демонстрировали видеофоны, показывающие лицо человека по ту сторону линии связи, в другом зале циклопические компьютеры общались друг с другом по телефонным проводам. В «Космическом парке» были выставлены полномасштабные копии ракеты «Сатурн-5», космического корабля «Джемини», лунного посадочного модуля. Словом, здесь были немыслимые предметы, слетавшие в открытый космос и вернувшиеся из этакой дали в целости и сохранности.
Чтобы увидеть, на что еще способен человек, не требовалось далеко забираться — и уж конечно не требовалось ни трехступенчатых ракет, ни пилотируемых капсул, ни хитроумной телеметрии. Пройди пять минут в любом направлении — и безупречные таунхаусы одного поколения сменятся наркопритонами следующего, хором запустения заявят о себе трущобы, магазины стоят разрушенные и разграбленные после ожесточенных протестов. С чего они начались, эти беспорядки? Белый коп трижды выстрелил в безоружного черного парня и убил его. Старая добрая американская технология как она есть: мы творим чудеса, мы творим беззаконие, мы вообще не сидим сложа руки.
В Гарлеме снова все стихло, насколько это возможно в Гарлеме. Карни был рад, что протесты закончились, — по многим причинам. Разумеется, из-за общей безопасности. Погиб лишь один человек, не иначе как чудо, но сотни получили огнестрельные и ножевые ранения, а также дубинками или просто досками по голове. Карни звонил тете Милли узнать, как дела (Педро и Фредди не было рядом), и она описала творящееся в Гарлемской больнице как «поле битвы». «Дурдом, хуже чем в субботу вечером, причем раз в десять!» А так у нее все в порядке, не считая долгих рабочих смен, спасибо, что позвонил.
Карни радовался, что беспорядки закончились, из-за коллег-коммерсантов. Очевидные мишени разграбили, опустошили — супермаркеты, винные, магазины одежды и бытовой техники. Утащили все, что можно, и прихватили метлу — украли даже пыль. Карни не понаслышке знал, как тяжело негру хозяину магазина уговорить страховую заключить с ним договор. Мародерство и вандализм пустили по миру многих. В одночасье лишили средств к существованию.
Основные бесчинства творились к востоку от Манхэттен-авеню, магазин Карни был за этой чертой. Мебельные почти не грабили — потому что добычу не унести, — но, разумеется, любой ушлый местный знает, что Карни продает телевизоры и симпатичные настольные лампы, и вдруг кто-нибудь затаил на Карни злобу за то, что ему отказали в рассрочке, и теперь решил отомстить? Диван на спине не утащишь, но можно швырнуть в витрину бутылку с бензином. Поэтому Карни и Рыжий четыре ночи дежурили в магазине с бейсбольными битами, купленными неподалеку, в магазине спортивных товаров Гэри. Защитная дверь закрыта, свет горит, они караулят в роскошных объятиях кресел «Коллинз-Хэтэуэй», чьи достоинства продавцы отнюдь не преувеличивали, о нет.
У половины гарлемских негров есть история о дедушке с юга: он всю ночь провел на крыльце с ружьем, поджидая «Ночных всадников», которые явятся к нему побуянить из-за какого-нибудь городского происшествия. Легендарные чернокожие. Карни и Рыжий потягивали кока-колу, продолжая традиции ночного дозора. В большинстве подобных историй наутро семья собирает вещи и уезжает на север: больше на юге им делать нечего. Открывает следующую главу родовой хроники. Но Карни уезжать не собирался. Наутро он отпер защитную дверь, перевернул табличку — было «Закрыто», стало «Открыто» — и принялся ждать покупателей.
Торговля шла вяло. В такие моменты хорошо быть по ту сторону витрины.
Но самое главное, Карни радовался миру, потому что договорился о важной деловой встрече, которую пытался устроить несколько лет, — с глазу на глаз с представителем компании «Белла Фонтейн». Бог знает, что увидел мистер Гиббз, региональный торговый представитель, в передаче Уолтера Кронкайта или в «Репортаже Хантли-Бринкли». Разграбленные витрины, нарушителей вяжут копы, девицы с шальными улыбками швыряются кирпичами в фотокорреспондентов. Вынудить мистера Гиббза в разгар светопреставления пробираться в Гарлем — большая дерзость. Учитывая, что прежде «Белла Фонтейн» дел с негритянскими перекупщиками не имела.
В среду утром Карни уговорил мистера Гиббза не отменять поездку в Гарлем. «Разве по моему голосу похоже, что мой магазин горит? Мы работаем, мы открыты». Карни — мелкая сошка; если б у мистера Гиббза не была назначена встреча с «Олл-Америкэн» на Лексингтон, в белом центре, и с потенциальными заказчиками из округа Саффолк, он и не прилетел бы из Омахи. Гарлем полыхал, в белом Манхэттене жизнь шла своим чередом.
На витрине у Карни возле пожелтевшего объявления «ВОЗМОЖНА РАССРОЧКА» до сих пор висела табличка «ВЛАДЕЛЕЦ И СОТРУДНИКИ ЭТОГО МАГАЗИНА — НЕГРЫ». Карни улыбнулся. С одного ракурса казалось, будто одна надпись продолжает другую. Ту, что про негров, написала по трафарету Мэри и привезла с собою из Бруклина в понедельник после убийства того паренька. «Чтобы к нам не цеплялись», — пояснила она. Когда протесты перекинулись на Бед-Стай, Карни велел Мэри оставаться дома, ухаживать за матерью и сестрой. А в магазине Карни и Рыжий управятся сами. Мэри согласилась, хотя долго извинялась и даже расплакалась. В четверг беспорядки закончились, и на следующий день Мэри была на работе вовремя, будто ничего и не происходило.
Пусть объявление на всякий случай пока повисит — хуже не будет.
— Ничего не продал, — сообщил Рыжий. — Правда, народ с удовольствием разглядывает диван «Арджент». Уж очень им нравится обивка с узором в елочку.
— Я заметил.
Пять лет назад беспроигрышным вариантом был «Коллинз-Хэтэуэй». Теперь покупатели полюбили «Арджент» с его чистыми линиями, излучающими роскошь. Взять наполнитель из пенополиуретана, засунуть в новую пятностойкую ткань «Велоуп» — «Арджент» и правда превзошли самих себя. «Вы слышали о проекте „Манхэттен“, в котором собрали ведущих ученых со всего мира? — спрашивал покупателей Карни. — Именно это и сделал „Арджент“, только не с атомной бомбой, а с пятностойкой обивкой».
И этого обычно хватало, чтобы клиент плюхнулся на диван.
Карни отпустил Рыжего пораньше. У него уже было двое детей, и он с меньшей охотой оставался в магазине до закрытия, а из-за ночных дежурств неделя выдалась долгой. Во вторник, в ночь беспорядков, Карни от скуки дал должности Рыжего новое название: помощник менеджера по продажам. А Рыжий заказал себе нагрудный значок с фамилией и должностью, зная, что босс это сделать не удосужится. В ожидании, пока привезут значок, Рыжий повесил на грудь временный, прикрепив его раздобытой где-то булавкой второго пилота «Пан-Ам».
— Как вам?
Выглядело нормально.
— Отлично, — ответил Карни.
Все равно покупателей нет.
Элизабет купила книжки для малышей Рыжего, и Карни их передал.
— Ты их украла, что ли? — пошутил он, когда Элизабет достала книги из пакета с покупками.
То-то было бы зрелище: Элизабет залезает в витрину и, переступая через осколки стекла, хватает товары. Впрочем, если б она родилась несколькими кварталами дальше, это было б вполне возможно.
Рыжий поблагодарил за подарок; следующие два часа ничего не происходило, разве что время от времени мимо них медленной смертью проплывали патрульные автомобили.
Заперев магазин, Карни уселся за стол поработать над текстом рекламы в «Амстердам ньюз». Прежняя устарела, и, сторожа магазин, Карни придумывал новую.
«Раскладной диван „Арджент“»… Карни предпочитал сам сочинять объявления, но это устраивало не всех. Рекламой заведовал сотрудник газеты по фамилии Хиггинс, а он был упрям и вдобавок высокомерен, как мелкий чиновник городской службы. «Вы уверены, что хотите сообщить публике именно это?» Можно подумать, Хиггинс знаком и с историей, и с современными реалиями в сфере товаров для дома. Карни как-то раз употребил в объявлении слово «оттоманка», оказалось, у Хиггинса есть двоюродный брат по имени Отто, и в итоге помощнику менеджера по работе с клиентами пришлось их разнимать. Коротко говоря: если клиент надумал разместить у вас рекламу и располагает средствами, так возьми и опубликуй. А цензуру оставь для передовицы.
Карни встряхнулся.
«Спроектировано в расчете на сегодняшних бунтовщиков…»
«После долгого дня столкновений с властями почему бы не отдохнуть — вытянуть ноги на новый пуфик „Коллинз-Хэтэуэй“».
«Представляем вам новое раскладное кресло „Коллинз-Хэтэуэй“ — в таком впору устраивать сидячую забастовку!»
В дверь, ведущую на Морнингсайд, постучали. Никто из постоянных подельников не договаривался о встрече, но сейчас вечер субботы, вдруг кому-то понадобились деньги для предстоящей ночи. Карни поднял защитную дверь, заглянул в замочную скважину. И впустил в магазин Фредди, убедившись, что за ним никто не идет.
— Что слышно?
Таким тощим Фредди не был с седьмого класса — до подросткового возраста он был щуплый, как цыпленок. Кожа его блестела, красно-оранжевая футболка в полоску промокла от пота. В руках у Фредди был кожаный портфель с золочеными металлическими деталями и крошечным каркасным замком.
— Где ты был? — спросил Карни и взял Фредди за плечо, чтобы удостовериться, что он и правда здесь.
Фредди вывернулся.
— Да вот решил зайти, спросить, как у тебя дела, как у вас всех дела. — Фредди плюхнулся в кресло, откинулся на спинку. — Последние дни творится какое-то сумасшествие.
— Все у нас хорошо, — ответил Карни. — У детей. Ты говорил с тетей Милли?
— Я от тебя сразу к ней. Удивлю ее.
— Уж она удивится так удивится.
Фредди прижимал к груди кожаный портфель. Так нежно, будто обуcтроил на крыше клетку для птиц, а в портфеле прятал лучшего из пернатых. Карни спросил, что это.
— Это? в общем… Слушай, я должен тебе сказать, как я узнал о происходящем — я в этом участвовал! Был вечер субботы, ну ты понимаешь, самая заваруха.
Фредди в тот вечер отправился на Таймс-сквер посмотреть «Непотопляемую Молли Браун» — его любовь к Дебби Рейнолдс со временем не ослабла — и в метро по дороге в Гарлем заметил, что пассажиры как будто сами не свои. Дерганые, озираются. От жары срываются друг на друга. После убийства ходили слухи, будто в метро бесчинствуют шайки молодняка, задирают белых, угрожают машинистам.
— Время девять вечера, — рассказывал Фредди. — Я выхожу из метро, хочу купить себе сэндвич, на улице толпа народу. Вскидывают кулаки, размахивают плакатами. Скандируют имя борца за права чернокожих: «Нам нужен Малькольм Икс! Нам нужен Малькольм Икс!» и «Долой копов-убийц!». У некоторых в руках фотографии копа-убийцы с подписью: «Разыскивается живым или мертвым». А я есть хочу, мне все это нафиг не надо. Я ищу, где купить сэндвич.
После убийства парнишки Конгресс расового равенства развернул бурную деятельность, в пятницу провел митинг, и еще один в субботу у 28-го полицейского участка.
— Говорят, они толкали речи прямо в участке, и я подумал: «Может, я активист?» Почему нет? Ты же знаешь, как мне нравятся девчоночки из КРР, серьезные донельзя, болтают о переменах. В прошлый раз в «Линкольне» я зацепился языком с девицей из КРР. Вылитая актриса Дайан Кэрролл. Похожа на нее как сестра. Но ничего не вышло. Она сказала, что ей нужен тот, кто окончил колледж, и я такой — а я учился в колледже…
— В Университете Калифорнии, в Лос-Анджелесе, в УКЛА, — подсказал Карни.
— Вот-вот, только не укла, а угла Ленокс-авеню.
Старая шутка.
Фредди пошел за толпой к участку на Сто двадцать третьей улице, где какой-то младший администратор из КРР — очки в темной роговой оправе, красный галстук-бабочка — зачитывал список требований: комиссар полиции Мерфи должен уйти в отставку, давно назрела необходимость собрать комиссию гражданского контроля.
— Тут эти негры орут: «Убийца! Убийца! Убийца!», там этот братишка разоряется в мегафон: «Сорок пять процентов нью-йоркских копов неврастеники и убийцы!» Такой шум стоит, что лучше б я остался в метро. А копы тоже это терпеть не намерены. Они ставят заграждения, загоняют за них толпу. И все в шлемах, потому что знают, что им прилетит по башке. Чертов коп достает специальный коповский мегафон и орет: «Разойтись по домам! Разойтись по домам!» А ему в ответ кричат: «Малыш, мы и так дома!» И в этой давке какая-то бабка зарядила мне локтем в живот. Жара. Толпа разъяренных негров, все злые как черти, а я сэндвич хочу. Ну, пошел я себе прочь по Сто двадцать пятой, а народ вокруг гудит: говорят, полиция избила и арестовала кого-то из КРР. И все! Снесли заграждения. Ниггеры с крыши бросают в копов чем ни попадя — кирпичами, бутылками из-под газировки, кусками кровли. Раскачивают машины, швыряются всяким дерьмом из окон. Ну я и думаю: «Как в этом шухере искать сэндвич?» На Сто двадцать пятой все магазины уже закрыты или закрываются пораньше из-за беспорядков. Та кубинская забегаловка, где на мясо кладут маринованный лук, тоже закрыта. И у Джимми, и в «Короне» свет не горит. А жрать охота, сил нет — знаешь, как это бывает, когда хочешь чего-то еще больше, когда понимаешь, что фиг получишь? Негры привязывают к антивандальным дверям цепи и срывают их машинами. Потом разбивают стекла, забираются внутрь. Я человек простой. Положи мне чего-нибудь между кусками хлеба — я и доволен. Но как, ети его мать, я куплю себе сэндвич, когда вокруг такое? Народ бегает, орет. И еще я подумал — черт, весь этот шухер наверняка помешает брату.
Фредди ничего не оставалось, кроме как рвануть на север, в закусочную Грейси.
— И там я наконец купил себе сэндвич с индейкой. Неплохой, кстати. Но какой кошмар творится, — добавил Фредди. — Хоть на улицу не выходи. Мы с Лайнусом решили переждать у нас дома.
— Переждать.
То есть дунуть как следует и на несколько дней выпасть из жизни.
— Чтобы не получить по башке. А вы чем занимались?
— Элизабет с детьми в основном сидели дома, — ответил Карни. — Дневной лагерь закрыли, он в том же квартале, что полицейский участок, горячая точка. Я был здесь. И Рыжий почти все время был со мной.
Карни рассказал Фредди, как они сторожили магазин. Мимо них прошла толпа, направлявшаяся на восток, потом ринулась обратно, а за нею белые копы. Туда-сюда. В общем, магазин не пострадал, сам видишь.
— Так чего у тебя там? — уточнил Карни.
— Это? Мне надо оставить его у тебя на несколько дней, — ответил Фредди.
— Фредди.
— Мы с Лайнусом тут кое-кого грабанули и некоторых разозлили. Серьезные чуваки. Нам на какое-то время придется залечь на дно. Можешь ты оказать мне такую услугу?
— Что там?
— За нами охотятся, большего не скажу.
— Вы ненормальные, — произнес Карни.
Район кишит копами, на всех углах патрульные автомобили и копы, чтобы держать протестующих в узде, а Фредди расхаживает с портфелем, который явно не его, а будто попал сюда прямиком с Мэдисон-авеню. Что в нем — наркотики? Но вряд ли он принес бы сюда наркоту, разве нет?
— Во что ты хочешь меня втравить?
— Я твой брат, — ответил Фредди. — И мне нужна твоя помощь. Мне больше не к кому обратиться.
С угла Сто двадцать пятой и Морнингсайд надземку не слышно, но Карни услышал грохот поезда. Тот по своему проклятому расписанию уже приближается к станции и открывает двери, готов ты или нет.
— Ладно.
— Для чего еще эта штука?
Это он о сейфе.
— Я же сказал, ладно.
Карни повернул ручку сейфа «Херманн бразерс» и сунул в него портфель. Закрыл сейф, демонстративно похлопал по темному металлу.
— Где ты будешь?
Фредди назвал ему адрес дома на Сто семьдесят первой, комната 306.
— Рэй, я через несколько дней его заберу.
— А если я его открою?
— Лучше не стоит. Вдруг что-нибудь вылетит.
Карни захлопнул за Фредди дверь. Скользнул взглядом по сейфу.
На ум ему пришла строчка для объявления: «Удобный диван долговечнее новостей — он на всю жизнь».
Карни знал мистер Диаса, владельца винного магазина, по встречам ассоциации коммерсантов Сто двадцать пятой улицы. Иммигрант из Пуэрто-Рико, добродушный во всем, что не касается преступлений. Наркоманов, сумочников и грабителей он презирал. Тем, кто мочится на улице, он объявил личную войну, поскольку был резко против подобного.
В субботу вечером ему разбили витрину; на следующий день мистер Диас вставил стекло. И вставил его еще раз, когда и этим вечером его разбили. Плевать, что обчистили магазин и красть было нечего, кроме взломанного пустого кассового аппарата. Ему снова разбили витрину. И он снова вставил стекло. Витрину ему разбивали четыре раза, и четыре раза мистер Диас ее стеклил. Пример надежды — или, может, безумия? Мистер Диас цеплялся за невозможное. Долго ли стоит пытаться спасти утраченное?