Пятьсот долларов, единовременно. Чем хороши взятки и подкупы — их платишь единовременно. Детектив Мансон каждую неделю наведывался за своим конвертом, Делрой с Воттакенным приходили по пятницам за деньгами для Чинка Монтегю — Карни даже считать боялся, сколько передал этим жуликам за последние два года. Издержки производства. Плата за то, чтобы вести бизнес, такая же, как аренда, страховка и отчисления телекомпании «Ма Белл». Если вдуматься, то и пять сотен Дьюку — просто-напросто инвестиция.
— Это потом окупится. — Именно так Пирс, юрист, уговаривал Карни вступить в клуб «Дюма», заметив, как тот реагирует на это название. Во взгляде Карни читалось отвращение и презрение.
— Я не того цвета, — возразил он.
— Теперь не все так плохо, — с ухмылкой заверил Пирс. — Посмотри на меня.
Пирс и правда был потемнее прочих ягод с этого поля. И, уж конечно, не настолько чопорный и самодовольный, как, например, Лиланд Джонс.
— Это твой тесть?
— Да, — ответил Карни.
— Извини, брат.
Они познакомились на первом собрании гарлемской Ассоциации малого бизнеса, в подвале храма Африканской методистской епископальной церкви Сиона на Сент-Николас-авеню. Терранс Пирс пришел, чтобы дать им бесплатную юридическую консультацию. «Чтобы мы встали на ноги, встать на ноги должен каждый из нас, верно?»
Карни сидел в первом ряду, как когда-то в студенчестве. Пирс на пять минут опоздал и занял единственное свободное место — рядом с Карни. Выступающим не аплодировал — стряхивал пепел с сигареты «Честерфилд» на серебряный портсигар с монограммой. Высокий, с волнистыми черными волосами, придававшими его чертам нечто орлиное. Дорогой серый костюм в серебряную полоску; Карни давно подумывал обновить гардероб и позже спросил Пирса, какой портной ему шьет.
Между планами и призывами гарлемских коммерсантов, владельцев ресторанов, районных политиков Пирс и Карни разговорились. На трибуну поднялся Хэнк Диггз, президент «Помадной компании Диггза» и автор слогана «НавеДИГГЗ лоск!».
— Здесь собралось столько блестящих умов, — произнес он, — что можно осветить Таймс-сквер!
Он говорил медленно, раскатистым голосом, наводившим на мысли о том, что сам Диггз умом не блещет, — следовательно, и доверия его выступление не вызывало. Впрочем, волосы его выглядели великолепно. Ко всему, что касалось групп, в особенности групп и результатов, Карни относился довольно цинично, но Элизабет настояла, чтобы он сходил на собрание. Завязать новые знакомства не помешает, втолковывала она. Даже если ничего не получится, пусть люди своими глазами увидят того, чья фамилия красуется на вывеске. Буквы на новой вывеске, за которую он недавно заплатил, чуть клонились, как взлетающий самолет.
Ближе к концу к ним заглянул сам Адам Клейтон Пауэлл-младший — поприветствовать собравшихся. Величественный, щеголеватый. Карни восхищался его кипучей энергией: в конце концов в честь Пауэлла назовут улицу, вот увидите.
— Для Гарлема настала новая эра, — сказал конгрессмен. — Президент Кеннеди в Вашингтоне пообещал нам новые рубежи — так почему бы нам не покорять новые рубежи в собственном дворе, на улицах Гарлема, рубежи, каких не видывал свет?
Об этом же он говорил и на прошлой неделе на открытии супермаркета на Девятой. Карни читал об этом в «Гарлемской газете». Материализовался помощник, что-то шепнул Пауэллу на ухо, и тот оставил коммерсантов готовить экономическую революцию.
После третьего собрания ассоциация развалилась — казначей завел шашни с женой вице-президента, — но Карни с Пирсом и дальше обедали вместе в «Чок Фулл о’Натс». Они стали первыми в своей семье, кто получил высшее образование, — правда, отец Пирса был добропорядочный гражданин, трудился на конвейере (а не ставил на конвейер аферы), сорок лет гнул спину на пивзаводе компании «Анхойзер-Буш» в Ньюарке. Пирс учился усердно, получил стипендию Нью-Йоркского университета, окончил его с отличием и поступил в Школу права университета Сент-Джонс. «Хотел стать чернокожим Кларенсом Дэрроу», — пояснил Пирс, пожав плечами.
Его взял на работу Франклин Д. Шепард, колоритный юрист из Гарлема. «Едва я туда попал, вцепился в свое место как клещ!» Шепард любил видеть свое имя в газетах; оказалось, у паренька из Ньюарка склонность к делам по гражданским правам — из тех, которые попадают в заголовки. Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения приглашала Пирса вести крестовые походы против дискриминации в вопросах социального жилья, кредитов, охвата рабочих мест профсоюзами. Он отстаивал интересы дома номер шесть по Дикман-стрит в иске против Нью-Йорка — ржавая вода в трубах, серые крысы в подъездах — и проиграл злополучное дело Сэмюэла Паркера, связанное с полицейским произволом, хотя, конечно, «все равно хорошая реклама». К 1958 году, когда мэр Вагнер объявил о принятии закона по борьбе с предубеждениями в решении жилищных вопросов и создании Комиссии по межгрупповым отношениям, щегольские наряды и ледяная улыбка Пирса примелькались в газетах наряду с фотографиями лидеров ассоциации.
Выговор у Пирса был безупречный, хоть сейчас ведущим на радио. За яблочным пирогом он вспоминал, как в старших классах учитель английского просветил его о существовании уроков ораторского искусства. «„Если хочешь чего-то добиться, надо говорить правильно, — сказал он мне. — А не как шпана из Ньюарка“. Можно подумать, в Ньюарке говорят на каком-то другом языке. Но я понял, что он имел в виду».
Карни кивнул: на первом курсе преподаватель экономики, мистер Либман, сказал ему то же самое, только вместо «шпана из Ньюарка» произнес «уличная шпана». Либман, еврей из Нижнего Ист-Сайда, вещал с кафедры на манер белого англосаксонского протестанта из Бостона, следовательно, знал, о чем говорит. Курсы Карни позволить себе не мог — ему никто не помогал, где найти столько денег? Вместо этого он слушал новости на радио Си-би-эс и смотрел фильмы с Уильямом Холденом. Если шире взглянуть на вещи, весь мир — учебная аудитория. Карни следил за своими губами в зеркале, артикулируя «фешенебельный». Четкое «ф», «э» после первого «н». Всякий раз, как в торговом зале он произносил «Хейвуд-Уэйкфилд», он видел те давние отражения: язык толкается о передние зубы, свет сквозь матовое стекло сочится из вентиляционной шахты в ванную.
Шансы попасть туда, где они очутились — Пирс в зале суда, Карни в своем магазине, — для обоих были невелики. «Учитывая, откуда мы родом, — сказал Карни Элизабет, — нас там быть не должно. Поэтому мы и поладили». Юрист, как и Карни, был человек семейный, и когда он доставал фотографии жены и детей, лицо его оживлялось. У Карни карточек не было, показать в ответ было нечего, и он мысленно взял на заметку, что надо купить один из этих новеньких фотоаппаратов. Снять наконец Мэй и Джона. Сфотографировать сына — во рту два зуба, знает десять слов, — и кареглазую шоколадную дочь, чья смекалка день ото дня блистала все ярче.
Карни не ожидал, что Пирс предложит его кандидатуру в члены клуба «Дюма». Таким, как они, нечего делать в таких местах, как это.
Пирс сказал, что вступил в клуб два года назад. Его привел Франклин Д. Шепард, не смутясь ни скромным происхождением Пирса, ни цветом кожи, и веско сообщил прочим членам клуба, что настала новая эра. Пояснять, что он имел в виду, не было необходимости. Пирс, в свою очередь, в «Дюма» пока что не разочаровался.
— Там как на том собрании Гарлемской ассоциации, где мы с тобой познакомились. Есть люди, которые умеют лишь говорить о том, что хотели бы сделать, а другие берут и делают. В «Дюма» как раз те, кто делает.
— Нет, спасибо, — ответил Карни.
Друг его был человек терпеливый.
— Приходи хотя бы на встречу, — предложил Пирс. — Выпьешь чего-нибудь. Мы с тобою всю жизнь только и делаем, что суем ногу в дверь, потому что знаем: иначе нам в комнату не попасть. А попасть в нее необходимо. Тот, кто попал в эту комнату, будет в ней верховодить.
Карни позвонил тестю — рассказать, как продвигается дело. Опять этот торговец коврами вломился без приглашения — сперва в его семью, теперь вот в клуб. Альма передала трубку Лиланду, и тот сказал:
— Уилфред мне сообщил, что ты придешь, и я ответил, что очень рад.
Клуб «Дюма», если верить медной табличке на черных воротах дома, был основан в 1925 году. Фамилии основателей были знакомы Карни: на школьных собраниях в старших классах эти люди читали ему нотации о важности добросовестного труда и нравственного здоровья, были распорядителями на пикниках в честь Четвертого июля и на танцах в парке Маунт-Моррис в честь Дня труда. Здание клуба построили в 1898-м; в ту пору район принадлежал ирландцам и итальянцам. Старая кровь ушла, новая кровь пришла: визит в клуб «Дюма» означал, что настал черед Карни нарушить сложившийся порядок вещей.
Карни облачился в новый легкий бежевый костюм. Время от времени он проверял, не проступили ли под мышками пятна пота. Судя по мытарствам этой недели, лето опять выдастся знойным. В конце квартала старик стругал лед для визжащих детей, бутылки с ярким сиропом плясали в его руках, как булавы у жонглера. Стоящий на крыльце клуба парнишка во фраке и белых перчатках поманил Карни рукой.
В гостиной справа от вестибюля толпились действующие члены клуба; они присматривали за теми, кого выдвинули в кандидаты. За кабинетным роялем в углу пианист тарабанил регтайм, его лихорадочный ритм взволнованно комментировал радушные рукопожатия. Пирс проводил Карни в гостиную, представил собравшимся. Эйбрахама Фрая Карни знал из газет, тот был одним из немногих чернокожих нью-йоркских судей. А там, возле барной стойки, уж не депутат ли городского совета указывает на бутылку любимого джина? Карни не помнил, когда последний раз голосовал, но, несомненно, голосовал он за этого человека, если, конечно, машина все правильно посчитала. Дик Томпсон из «ТВ и радио Томпсона», магазина электротоваров на Ленокс-авеню, перебрасывался скабрезными шутками с Эллисом Грэем, управляющим крупнейшей негритянской строительной фирмой в городе. Компания «Сэйбл» недавно переделывала магазин Карни, и он подсчитал, что галстук Грэя (или как минимум платок в нагрудном кармане) куплен на его деньги.
На мизинцах участников красовались клубные кольца. Буквы такие крохотные, что не прочитаешь, пока не обзаведешься своим. Или не поднесешь кольцо к самым глазам — что Карни и сделал. Один тип, Луи Черепаха, как-то раз вместе с прочей добычей притащил ему вот такое кольцо. Луи Черепаха брал все без разбора и порой приносил очень странные вещи. На кольце было написано по-латыни, что именно — Карни не волновало. За золото можно было бы что-то выручить, но он все равно швырнул кольцо Черепахе и сказал: нет, слишком приметное.
Карни пожал руку Денмарку Гибсону, своему знакомому, владельцу старейшей в Гарлеме похоронной конторы. Гибсон кремировал мать и отца Карни.
— Как идут дела? — спросил он.
— Как всегда хорошо, — ответил Денмарк Гибсон.
И друг детства Элизабет, Александр Оукс, разумеется, тоже был тут, с его нелепыми бакенбардами. Оукс кивнул Карни с другого конца комнаты. В общем, здесь собрались обитатели добропорядочной части Гарлема, с Улицы жуликов — только Карни. Политики, страховщики из крупных фирм, принадлежащих цветным, немало юристов и банкиров вроде Уилфреда Дьюка. Дьюк был большим начальником в Федеральном сберегательном банке Карвера и в последние двадцать лет заведовал едва ли не всеми ссудами в Гарлеме. Если кто-то из негров хотел чего-то добиться, рано или поздно ему приходилось обращаться к Уилфреду Дьюку. И сейчас все обсуждали его новую затею: создать корпорацию-конкурента его прежнему работодателю, «Национальная свобода» или просто «Свобода» — для тех, кто понимает. Ипотека, кредиты малому бизнесу, развитие местной инфраструктуры. По словам Пирса, половина присутствующих пыталась пробиться в совет директоров или хотя бы в инвесторы.
— Только воду? — спросил бармен.
— Со льдом, если есть, — ответил Карни.
Кто-то коснулся его локтя. Это оказался Лиланд — с улыбкой, какой обычно одаривал только внуков.
— Рад тебя видеть, Рэймонд, — сказал он и устремился к какому-то своему дружку.
Некоторое время члены клуба хитрили друг с другом, оценивали ситуацию, пытались добиться своего, не прибегая к откровенным угрозам; наконец Уилфред Дьюк, расположась у окна, выходившего на Сто двадцатую, обратился к присутствующим. Он воздал должное тем, кто сложил с себя полномочия руководителей клуба, а также их преемникам. Тем, кого недавно не стало, как Клемента Лэндфорда, советника по всем вопросам, связанным с негритянским населением, при четырех мэрах Нью-Йорка. Дьюк объявил о сборе пожертвований, дабы организовать стипендию имени Лэндфорда для одаренных чернокожих студентов, жителей Нью-Йорка, чтобы те учились в Морхауc-колледже на полном обеспечении. Общие аплодисменты. Пирс стряхнул пепел с сигареты в свой портсигар.
Конечно, не только Карни увидел Наполеона. Карикатурист «Гарлемской газеты», невзлюбившей Дьюка после какого-то давнего спора (Карни тогда еще ее не читал), с удовольствием изображал банкира в облике знаменитого генерала — рука за лацканом пиджака, вместо треуголки на голове кепка с пропеллером. В яблочко. Дьюк был худой коротышка и изъяснялся отрывисто, как диктатор. Тридцать лет назад, в пору гарлемского ренессанса, он слыл бы редкой птицей, провозвестником перемен, и нетрудно вообразить, как именно он добился своего влиятельного положения. И как нажил врагов. Банковский план Дьюка «Гарлемская газета» выставляла чем-то вроде барнумовского мошенства.
Дьюк разгладил тончайшие крысиные усики. Поприветствовал потенциальных членов клуба. Он назван в честь Александра Дюма, пояснил Дьюк, сына французского офицера и гаитянской рабыни, поднявшегося на вершину мировой литературы. Правда, Дьюк ошибся: гаитянской рабыней была бабка Дюма по отцу, а не мать.
— Если вы помните историю графа Монте-Кристо — а я сознаю, что многие из вас давно вышли из школьного возраста (тут раздались смешки), — он был из тех, кто, решив, как поступить, тут же берется за дело. Именно этого мы и хотим от духа нашего братства. Того духа веры в себя, который освободил наших предков из рабства и вдохновляет ныне нас всех на то, чтобы сделать Гарлем лучше.
Верно! Верно!
Дьюк предложил всем выпить и, пробираясь сквозь толпу, начал смотр претендентов. Карни оказался в числе последних. Пирс подмигнул ему и ускользнул.
Карни и Дьюк стояли возле окна, где тянул сквознячок.
— Рэймонд! — произнес Дьюк. — В голове не укладывается, что мы еще не встречались. — Ладонь у него была липкая, одеколон первоклассный. — Как поживает Элизабет — и у вас же двое детей?
— Замечательно.
— Передайте вашей супруге привет от дядюшки Уилли. — Дьюк посмотрел на улицу. — Какой ужас. — Он кивнул на растрепанного парнишку внизу, тот, пошатываясь, хлопал себя по карманам: нелепая пантомима. Наркоманский шейк, новый танец, последняя мода. — Сущее наказание, — продолжал Дьюк. — Я поздно вечером боюсь ходить мимо тех мест, площадок, где в детстве играл в гандбол.
— Вагнер говорит о создании наркополиции, — произнес Карни.
Ему в это не верилось, но надо же что-то ответить.
— Ему лишь бы переизбраться. Он все что угодно скажет, только бы победить этих продажных демократов из Таммани.
— Да, беда, — сказал Карни, решив при случае позвонить Фредди.
Дьюк повернулся спиной к Сто двадцатой и спросил о мебельном магазине. Карни смекнул, что банкир уже знает о нем все, что нужно, но все равно рассказал, что прикупил соседнее здание, где некогда была булочная, и как раз завершил ремонт. И новая секретарша справляется на отлично, хотя Карни не сразу привык поручать ей задания, которые прежде выполнял сам.
— Вы прощаетесь со старыми целями и ставите перед собой новые.
— Это и значит — быть предпринимателем, — резюмировал Карни.
— Надеюсь, из-за вас этому старому еврею Блумстайну теперь придется попотеть, чтобы заработать денег.
Дьюк не раз имел дело с универмагом, начиная с протестов в 1931-м из-за того, что в «Блумстайн» не брали чернокожих кассиров и продавцов. В пору бойкота «Покупай только там, где ты мог бы работать» он был совсем молодой, но даже тогда понимал важность долгой игры.
— Блумстайн не желал уступать, но и мы тоже не собирались! — заявил он. Фразочка явно избитая.
Дьюк посмотрел поверх плеча Карни и произнес доверительно:
— Я рад, что вы здесь, Рэймонд. Мы стремимся пополнить наши ряды, как-то их разнообразить. Но загвоздка в том, что в год мы можем принять только несколько человек.
Карни предчувствовал, что сейчас услышит.
— Из-за такой нашей избирательности тому, кто хочет пробиться вперед, лучше, конечно, подмаслить. Чтобы его наверняка заметили.
— И насколько жирно?
— Зависит от человека и от того, насколько далеко вперед он желает пробиться. В прошлом году был у нас претендент — фамилии не назову, я человек тактичный, в банковском деле иначе нельзя, — так он пришел пятым номером.
Карни не раз шантажировали отъявленные мошенники — и нечистые на руку копы, и преступники, отрезающие людям лица, — а потому деликатная попытка Дьюка вытрясти из него деньги вызвала у Карни усмешку. Как на прошлой неделе, когда Мэй рассердилась из-за того, что он запретил ей прыгать на диване, и ударила его кулачком по плечу — разве же это больно? Боль тоже бывает разная. Одну выдержишь, другую — нет. И горло промочить можно по-разному.
Карни взял у Дьюка визитку. Уволившись из Карвера, чтобы создать общественный банк, тот снял офис в Милл-билдинг на Мэдисон. Силы в гостиной сменили вектор, и Дьюка унесло в противоположную ее часть. Шантажировать кого-то другого. Или подмасливать требуется лишь сыновьям мошенников?
Пятьсот долларов. Жулики, честные люди, правила везде одни — все протягивают руку за конвертом. Пятьсот долларов — инвестиция в будущее «Мебели Карни», если дела будут и дальше идти на лад. Второй магазин, третий? Вокруг него вились члены клуба «Дюма»: виски в руке, локти прижаты к ребрам. Сборище недоумков, но эти недоумки пригодятся Карни для разрешений, ссуд, чтобы власти не приставали. Чтобы дали добро или как посредники для подкупа инспекторов, людей в центровых конторах, о которых он даже не слышал. Контора по снятию пенок, Канцелярия периодического шантажа.
Джону нет еще и двух лет. К тому времени когда сын подрастет, чтобы помогать в семейном бизнесе — по-настоящему, а не на складе, как начинал сам Карни, — зерна, которые его отец посеял в клубе «Дюма», уже принесут плоды. Разумеется, он предает кое-какие принципы, уверенность в том, что добьется успеха вопреки — и назло — таким вот типам. Вроде высокомерного Лиланда, Александра Оукса и его дружков-подхалимов. Но времена нынче другие. Город меняется, всё и вся либо идут в ногу, либо отстают. Клубу «Дюма» приходится приспосабливаться, а с ним и Карни.
Когда он сообщил Элизабет о приглашении Пирса, она в ответ только хмыкнула. Судя по тому, как он годами отзывался о клубе «Дюма», нечего ему там делать. Карни отчасти надеялся, что Элизабет обрадуется. Забыть о взлелеянной неприязни ради практических соображений — несомненно, признак зрелости. Перед ним открывались не новые рубежи, бескрайние и изобильные — это только для белых, — однако новая эта земля, по крайней мере, раскинулась в нескольких кварталах от их дома, а в Гарлеме несколько кварталов — это уже много. Несколько кварталов отделяли жуликов от порядочных, тяжкий труд от щедрых возможностей.
Когда Карни вернулся из клуба и сказал, что попробует заполучить одно из колец, Элизабет отреагировала многословнее.
— На кой черт тебе это нужно? Там все такие противные.
— Ты же сама говорила: повышай свой престиж. — Он ослабил галстук. — Вот я и повышаю.
— Ну не так же. В этом клубе полно придурков, я их всю жизнь наблюдаю.
— Вроде дядюшки Уилли?
— Он худший из этих козлов, — отрезала она.
Элизабет не скупилась на крепкое словцо. Через полгода после рождения Джона она вернулась в «Черную звезду», но, пока ее не было, рабочие условия изменились. Турбюро по-прежнему обслуживало старых клиентов, но теперь вдобавок организовывало поездки для групп, выступающих за гражданские права, для Координационного комитета «Студенты против насилия» и Конгресса расового равенства, планировало безопасные маршруты и бронировало жилье для поездок по самым отсталым и враждебным уголкам страны. Ставки выросли. Одну из постоянных гостиниц бюро в Миссисипи забросали бутылками с зажигательной смесью. Это было предупреждение, люди не пострадали. Но могли. Не далее как в прошлом месяце ку-клукс-клановцы остановили автобус «Всадников свободы» в Эннистоне, штат Алабама, и попытались сжечь их заживо в салоне. Хорошо, что в автобусе оказался коп под прикрытием: он достал пушку и распугал толпу прежде, чем взорвались канистры с бензином. Снимки попали в газеты — доказательство белого сумасшествия, в которое Элизабет отправляла людей. Ту поездку в Эннистон организовала не «Черная звезда», но бюро устраивало множество похожих. Да, ныне Элизабет не скупилась на крепкое словцо. Но ей это шло.
— Разве плохо, если кто-то из них будет на моей стороне? — спросил Карни.
Элизабет хмыкнула.
— Хочешь, я попрошу отца замолвить за тебя словечко? Ты ему говорил?
— Он сказал, что рад меня видеть в клубе.
Не нужно его беспокоить, добавил Карни; кто-то из детей заплакал, на том разговор и кончился.
Встретившись в следующий раз с Карни за обедом в «Чок Фулл о’Натс», Пирс признался, что впервые слышит, чтобы кто-то передавал конверт.
— По-моему, это проверка, согласишься ты или нет, но вообще этот ниггер, насколько я знаю, очень уж любит деньги. — Пирс пожал плечами. — Мы с тобой достаточно насмотрелись на этот цирк и знаем, как поступают люди — даже Дьюк, этот «Мистер Общественность».
Пирс не сказал: «Заплати». Но и не стал отговаривать. Они подозвали Сандру, чтобы принесла еще кофе.
Деньги Карни наскреб. Запустил руку в накопления на жилье — и это не считая недавних расходов на ремонт, — но рассчитывал все восполнить. Сумма на сберегательном счете, открытом для новой квартиры, — сколько можно прятать купюры в ботинках под кроватью, — то росла, то уменьшалась. Снести стену между бывшей булочной и его магазином вышло дороже, чем предполагалось в смете. Карни болезненно расставался с каждым лишним долларом, который вытягивал из него Грей. Плюс жалованье Мэри по пятницам дважды в месяц. Во время беременности Элизабет было не до переезда, потом родился Джон, прибавилось трудностей, какой уж тут переезд, ну и так далее. «Может, подождать, пока Элизабет привыкнет к работе? Может, отложить, пока в магазине закончат ремонт?» И всякий раз, как сбережения сокращались — сокращалась и их квартирка: стены коридора давили на Карни, гостиная теснила. Элизабет считала, что в детской достаточно места, но Карни с трудом протискивался между кроватями Мэй и Джона, наступал на чертовы игрушки. А когда заходил в туалет, чтобы отлить, всякий раз чувствовал себя железным ломом.
Правда, когда возникала нужда в деньгах, ему всегда удавалось что-то выручить на скупке краденого. Там дела шли отлично, с его-то новым знакомцем. Тут больше жулик, там больше законопослушный — гляди, Карни, не разорвись пополам. Он убрал пять банкнот в желтый конверт, обмотал кнопку шнурком и сложил конверт втрое.
В том месяце в Милл-билдинг Карни наведался дважды. Первый раз чтобы отдать конверт, второй — чтобы забрать.
Респектабельные чернокожие джентльмены ныне развешивали свои дипломы на стенах Милл, что на углу Мэдисон и Сто двадцать пятой. Имена золотом по матовому стеклу. У терапевтов свой этаж, у зубных врачей другой, а Дьюк разместился в коридоре юристов, угловой кабинет. О том, какой вид открывался из окон, Карни мог только догадываться, поскольку дальше тесной приемной его не пустили. Секретарша по имени Кэндис была бойкая девица в платье в красную и белую клетку и с пышной прической, как у одной из участниц трио «Сьюпримз». Дьюк был женат — его жена в негритянском сообществе считалась важной персоной, собирала завсегдатаев на благотворительные мероприятия, о которых потом писали в разделе светской хроники, — но слыл ловеласом. Наверное, так и есть, подумал Карни.
Кэндис заглянула в кабинет босса. Разговора Карни не слышал.
— Мистер Дьюк сказал, чтобы вы оставили у меня. — Кэндис осторожно прикрыла дверь, будто в детскую — после того как уложила ребенка спать.
— Серьезно?
Она кивнула. Карни понимал стремление пользоваться услугами посредников; он и сам был таким посредником. Он отдал конверт Кэндис.
Неделю спустя на пороге его кабинета появился посыльный. Карни вспомнил, что видел его в клубе: один из молодых барменов, работает не покладая рук. Карни взял конверт и дал парню доллар за труды.
Порой заказываешь что-нибудь по каталогу «Сирз», а привозят совсем не то, за что ты заплатил. Карни заплатил не за то, что держал в руках: письмо из «Дюма» с выражением сожаления, что не могут ему предложить вступить в клуб.
Следующий час Карни провел в своем кабинете. Когда зазвонил телефон, Рыжий взял трубку и сообщил Карни, что звонит Пирс. Карни отмахнулся.
Он отправился к Дьюку. Постучал в дверь, Кэндис ответила: «Войдите». Они как раз закончили обедать: сэндвичи, пустые обертки из вощеной бумаги, раскрытые, как подсолнухи. Дьюк сидел на углу стола Кэндис и ел мармеладки из стеклянной банки, стоящей рядом с небольшой медной лампой. Он показал на свой рот — не могу говорить — и увел Карни в свой кабинет.
Пятый этаж, у Дьюка и впрямь дивный вид на Бронкс. На другом берегу пролива Гарлем над промышленными строениями и складами, над расположенными за ними добротными многоквартирными жилыми домами от зноя клубился пар, сливаясь с желтоватым смогом, который год от года становился все гуще.
На стене посреди многочисленных дипломов, почетных грамот и прочих свидетельств репутации Дьюка висел большой обрамленный рисунок — Дьюк в образе Наполеона, слишком большой, вряд ли из «Газеты». Должно быть, Дьюк купил свой портрет у того карикатуриста. Огромный, точно Годзилла, за спиной мост Джорджа Вашингтона, Дьюк переходил вброд реку Гудзон и уже изготовился наступить большущей ногой на Вест-Сайд-хайвей. Вместо кепки с пропеллером на голове треуголка французского генерала.
— Мне жаль, Рэймонд, что я не смог вам помочь, — сказал Дьюк, когда они сели. — В конце концов, мой голос один из многих.
— Вы меня обманули.
— А вы чего ждали, Рэймонд?
— Что вы выполните уговор.
— Я обещал упомянуть о вас в первую очередь, и я это сделал.
— Вы взяли деньги, а это гарантия.
Желтый смог, словно видишь в воздухе чужие дурные мысли.
— Где вы воспитывались?
— На Сто двадцать седьмой.
— То еще место. И как вы себе представляли это дело?
В таких разговорах Дьюк поднаторел. В банке — взимая задолженности по кредитам, лишая надежды. Хладнокровная констатация факта.
— Я заберу свои деньги, — сказал Карни.
— Бред.
— Я сказал. — Он поднялся.
Дьюк взирал на стоявшего по другую сторону стола посетителя, будто с замкового парапета. Глаза его блестели. С тех пор как он ушел из банка, жизнь нечасто подбрасывала ему возможность совершить злодейство — всего раза два в день. В лучшем случае три. Дьюк рявкнул, повернувшись к приемной:
— Кэндис, звони в участок!
— Вызывать полицию из-за меня? — не поверил Карни.
Кэндис приоткрыла дверь.
— Все в порядке, мистер Дьюк?
Обычно полицию вызывали из-за отца Карни, но никак не из-за него самого.
Не спуская глаз с Карни, Дьюк медленно выдвинул верхний ящик стола. Сунул в него руку, точно там лежал пистолет. Гарлемских банкиров не застанешь врасплох.
По улице Карни шел, не разбирая дороги. Мимо него, как тени, мелькали прохожие. День был обычный, но Карни словно вытолкнули из него. Таксист посигналил старой карге, которая, волоча за собой потрепанный зеленый чемодан, переходила дорогу в неположенном месте, та в ответ его обругала. «Я здесь спасаю души!» — воскликнул уличный проповедник и вскинул руки, точно приказывал морю расступиться. Чуть поодаль два мальчишки-газетчика из конкурирующих изданий подрались из-за места перед табачной лавкой. Их таблоиды, разлетевшиеся по тротуару, дрожали от выхлопа городского автобуса. Карни прищурился. В этом городе на каждом углу шумят и буянят, чем-то торгуют, безуспешно расхваливают свой никчемный товар покупателям, у которых все равно за душой ни гроша.
Карни едва переставлял ноги. Идиот. Как можно было поверить, что он станет кем-то другим. Что обстоятельства, сформировавшие его, были другими или что преодолеть эти обстоятельства так же легко, как переехать в дом получше или усвоить правильный выговор. Отрывистое «т». Теперь-то он знал свое место — да и всегда знал, даже если порой сомневался. Требовалось возмещение.
Что сказал бы отец? «Я спалю дом этого ниггера, пока он спит». В пору большей наивности Карни хотелось думать, что это фигура речи, но более чем вероятно, что отец раз-другой проделывал этот трюк. Уилфред Дьюк обитал в Камберленде, фешенебельном и роскошном восьмиэтажном здании на Риверсайд-драйв, и с тем, чтобы его спалить, возникнет масса разнообразных сложностей, даже если бы Карни способен был на поджог. А он не способен.
Нет. Огонь — это слишком быстро. Карни из тех, кто умеет ждать.