Они входили с недоверчивым выражением, окидывали более или менее заинтересованным взглядом наши вещи, а затем уходили. Одни что-то покупали, а другие — нет. Кабинет у нас дома на проспекте Индепенденсиа был доверху забит мебелью, одеждой, книгами, игрушками, украшениями, картинами (включая тот самый портрет Спилимберго с зубной болью, некогда принадлежавший бабе Лиде), инструментами и кухонной утварью. Повсюду были разбросаны итоги нашей жизни. Как опись имущества после бури. Незнакомцы приходили и уходили. Аргентинское государство распродавалось по частям. А вместе с ним — наш дом.

Отец попросил меня оставить лишь самое необходимое. Я ответил, что почти все мои вещи самые необходимые. Он сказал в таком случае выбрать две-три, а остальное отдать ему. Полагаю, тот отказ от вещей в итоге пошел на пользу моей мании коллекционирования — верного индикатора паники. Но тогда мы с Диего просто наблюдали за посторонними людьми, снующими туда-сюда в сомнениях, что из наших воспоминаний забрать с собой.

Какая-то сеньора купила мой орган «Касио» и всякие вещицы, подаренные бабушкой Дорой, когда та еще работала в магазине «Светлячок». У сеньоры было приятное, бледное лицо: такая настоящая многовнуковая бабушка. Это меня слегка утешило. Однако я совсем не помню лицо парня, унесшего мою коллекцию ужастиков — классические барселонские издания в черных обложках, которые я тогда поглощал запоем. В ящике я хранил все замечания и абсурдные оценки, которые выставлял любимым авторам (страсть к статистике — наглядный симптом аллергии на сомнения). Наблюдая цивильное разворовывание наших вещей, я вдруг вспомнил литовскую прабабку, хранившую все самое ценное в маленьких пакетиках, которые убирала в коробки, которые убирала в другие пакеты.

Если даже у нас с братом, всего лишь школьников, утрата выбила почву из-под ног, могу только представить себе, каково было родителям приносить в жертву имущество, скопленное за целую жизнь. Как знать? Может, тяжело, а может, легко. Чтобы избавиться от обожаемых вещей, обыкновенно требуется какая-нибудь веская причина, которая бережно спасает от необходимости переживать за происходящее. Поэтому мне кажется, что родители, наблюдая, как дефилирует по комнате их мебель, думали о небольших заработанных суммах и грядущей дороге.

Так много боли и так мало. За всю распродажу я заметил эту боль лишь пару раз: когда родители плакали тайком, пока грузчики, взвалив на плечи их немецкое фортепиано, несли его вниз по лестнице; и когда они молча обнялись, пока какой-то тип в синей форме измерял сложенные у дверей стопки книг. Книги покупали по цене за квадратный метр. Там были и те, из-за которых благодаря Ворону я пристрастился к чтению. Однако книги ожидало лучшее будущее: полки букинистического книжного на улице Коррьентес[76].

Когда тип в синей форме закончил замерять нашу семейную библиотеку, мать ушла курить на кухню, не проронив ни слова. Отец остался с ним договариваться. Думаю, тогда я впервые понял, что порой взрослые чувствуют себя намного беззащитнее, чем дети. Пятнадцать лет назад книги пришлось сжигать; теперь их приходилось продавать. Это, бесспорно, можно назвать прогрессом.