Мама вернулась с гастролей в Германии с каким-то невообразимым предметом. С этим невесомым и прозрачным приспособлением такое рутинное действие, как узнать время, стало настоящим праздником. Ремешок часов казался сделанным из воды. На циферблате вращались шестеренки, завораживающе двигались секунды.

Кое-какие места Сан-Тельмо в определенные часы становились небезопасны. Я хорошо знал их в моменты речных туманов и уличных холодов. Каждое утро, примерно без пятнадцати семь, я поднимался по пустынному проспекту Индепенденсиа. Переходил улицу Дефенса, пересе-кал Боливар и встречался с Рамосом у дверей его дома. Дальше мы шли вместе, пересекали Чили, пересекали Мехико и ждали 2-й автобус, красный и какой-то безличный. Можно было бы дождаться популярный 86-й автобус, бело-голубой, но в нем пришлось бы толкаться. Однажды ранним утром, или поздней ночью, я шагал к Рамосу. Шерстяной шарф закрывал мне половину лица. Вдыхая запах влажной шерсти и наблюдая следы от своих ботинок на тротуаре, я думал о новеньких часах и представлял, какие при виде них сделаются лица у моих друзей.

Когда я проходил мимо какой-то темной подворотни, двое ребят спросили, который час. Я машинально вынул руку, опустил шарф и ответил. К моему удивлению, мальчики не поблагодарили меня, а пошли следом. Чуя, что совершил ужасную ошибку, я ускорил шаг, не сводя сосредоточенного взгляда с горизонта. Краем глаза я видел, как они поравнялись со мной, и теперь я оказался зажат между ними. Через несколько секунд такой ходьбы я посмотрел на мальчика справа одновременно вопросительным и умоляющим взглядом. Этих секунд оказалось слишком много: наверное, они и сами гадали, как поступить. Мне оставалось пересечь Боливар и добраться до двери Рамоса, и тогда я был бы спасен. Мы все втроем припустили чуть ли не рысью. Уже на углу мальчик слева сказал мне:

— Гони часы, гондон.

Я удивился, услышав от одногодки в свой адрес слово «гондон». Сердце у меня заколотилось. Мы шли дальше. Низкорослые преступники всегда казались мне особо зловещими. Мальчик справа, не повышая голоса, уточнил:

— Гони часы, сукин ты сын, а не то мы тебя пришлепнем.

К Рамосу я явился в холодном поту, жуя свой шерстяной шарф. Тот выглядел раздраженным из-за моего опоздания. Как только я приблизился, сам того не зная, он сделал худшее, что только можно придумать: поднес указательный палец к левому запястью и несколько раз постучал.