В школе у меня были две основные миссии: прилично бить по мячу, чтобы Авераме и Эмсани могли пасовать головой, и читать вслух на патриотических мероприятиях. Учился и вел себя я не настолько хорошо, чтобы мне доверили вожделенную миссию поднимать аргентинский флаг. Но, видимо, директору нравилось, как я декламирую стихи. Поэтому он смиренно спускал мне пренебрежение школьным халатом[20]. Подобное отношение порицалось в течение года, но накануне 9 июля[21] и 25 мая[22] считалось и вовсе непростительным. В те дни любая потерянная пуговица моментально становилась пуговицей-апатридом.

Как-то утром, за несколько минут до исполнения государственного гимна, директор нерешительно подошел ко мне. Пристально изучив взглядом мои халат и ботинки, он объяснил, что знамёнщик заболел. Я напомнил ему про моего друга Паса, запасного знамёнщика. Директор с суровым видом сообщил, что тот тоже болен. Тоже? Черт подери, не могут же все желания сбыться одновременно.

Давай, Неуман, вперед! приказал директор. Я подчинился. Под насмешливыми взглядами одноклассников прошел к флагу. Он стоял там, в глубине двора: небесно-голубой с белым «майским солнцем»[23]. Я боялся, что не смогу поднять его, как Пас, умудрявшийся вскидывать флаг так, что движение совпадало с финальными аккордами гимна. Стоя у подножия флагштока, я смотрел на спущенный флаг, с близкого расстояния казавшийся унылым и сдувшимся, как пластиковый пакет.

После торжественного вступления на фортепиано зазвучал гимн: «Слушайте, смертные, священный клич»[24]. Я почувствовал, что меня вот-вот стошнит от страха. Все зачесалось. Кровь отхлынула от лица. Думайте о Родине, Неуман, зашептал директор у меня за спиной. Я кивнул и потянул за веревку.