Я помню эссе по экзистенциализму, которое когда-то написал. Преподавательница вернула его мне с двойкой. Она подчеркнула слова «истина» и «истинный» везде, где они встречались в тексте — наверное, раз двадцать, — и рядом с каждым поставила знак вопроса. Ей хотелось знать, что я имею в виду под истиной.

— Даниэль Эган, журналистка

Это эссе призвано вернуть наивный взгляд на истину.

Кто-то говорит вам: «Моё чудодейственное змеиное масло излечит вас от рака легких всего за три недели». Вы отвечаете: «Но разве клиническое исследование не показало, что это утверждение ложно?» Собеседник возражает: «Это понятие "истины" весьма наивно. Что вы понимаете под "истинным"?»

Многие, столкнувшись с таким вопросом, не знают, как ответить на него со всей строгой детальностью. И тем не менее им вряд ли стоит отказываться от концепции «истины». Было время, когда никто не знал уравнений гравитации во всей их строгой детальности, но если бы вы шагнули с обрыва, вы бы всё равно упали.

Мне часто доводилось видеть — особенно в интернет-рассылках, — как посреди беседы кто-то говорит: «X истинно», и тут же разгорается спор об использовании слова «истинно». Это эссе не претендует на роль энциклопедического справочника по этому спору. Скорее, я надеюсь, что спорящие прочтут его и вернутся к тому, что обсуждали до того, как кто-то подверг сомнению природу истины.

В этом эссе я задаю вопросы. Если вы видите решение, которое кажется совершенно очевидным, скорее всего, именно его я и имел в виду. Очевидный выбор не всегда лучший, но иногда, ей-богу, он действительно лучший. Я не прекращаю поиски, как только нахожу очевидный ответ, но если я продолжаю искать, а кажущийся очевидным ответ всё еще выглядит очевидным, я не испытываю чувства вины за то, что оставил его. О да, конечно, все думают, что дважды два — четыре, все говорят, что дважды два — четыре, и в обычной повседневной рутине все ведут себя так, будто дважды два — четыре. Но чему дважды два равно на самом деле, в конечном итоге? Насколько я могу судить, четырем. Оно остается четырьмя, даже если я произнесу этот вопрос торжественным, многозначительным тоном. Слишком просто, скажете вы? Возможно, на сей раз жизни просто не нужно быть сложной. Разве это не принесло бы облегчения?

Если вы из тех счастливчиков, кому этот вопрос с самого начала кажется банальным, надеюсь, он останется таковым для вас и в конце. Если же вы окажетесь в тупике перед глубокими и исполненными смысла вопросами, помните: если вы точно знаете, как устроена система, и могли бы сами собрать ее из ведер и гальки, она не должна быть для вас загадкой.

Если попытка истолковать метафору как метафору грозит запутать вас, попробуйте воспринимать всё абсолютно буквально.

Представьте, что в эпоху до появления письменной истории или формальной математики я — пастух, и мне трудно вести счет моим овцам. Мои овцы спят в загоне — в кошаре, — забор которого достаточно высок, чтобы уберечь их от бродящих по ночам волков. Каждый день я должен выпускать овец из загона на пастбище, а каждый вечер — находить их и загонять обратно. Если какая-то овца останется снаружи, наутро я найду ее тушу, растерзанную и полуобъеденную волками. Но как же уныло часами прочесывать поля в поисках одной-единственной последней овцы, зная, что, скорее всего, все они уже в загоне. Иногда я сдаюсь раньше времени, и обычно мне это сходит с рук; но примерно в одном случае из десяти наутро меня ждет мертвая овца.

Ах, если бы только существовал способ узнать, не остался ли кто-то пастись, избавляющий от необходимости искать! Я пробую разные методы: бросаю гадальные палочки моего племени, развиваю экстрасенсорные способности, чтобы находить овец с помощью ясновидения, тщательно ищу причины верить, что все овцы уже в загоне. Никакой разницы. Примерно в одном случае из десяти, когда я ложусь спать пораньше, наутро я нахожу мертвую овцу. Возможно, я понимаю, что мои методы не работают, а возможно, нахожу благовидные оправдания для каждой неудачи; но дилемма остается прежней. Я могу потратить час на осмотр каждого закоулка, хотя в большинстве случаев никаких овец там не осталось; или могу лечь спать пораньше и терять в среднем одну десятую овцы за ночь.

Однажды к вечеру я чувствую себя особенно усталым. Я бросаю гадальные палочки, и они говорят, что все овцы вернулись. Я мысленно представляю себе каждый закоулок и не вижу там мысленным взором ни одной овцы. Уверенности мне всё еще не хватает, поэтому я заглядываю в загон, и мне кажется, что овец там много; я вспоминаю свои дневные усилия и решаю, что потрудился на славу. Моя тревога рассеивается, и я ложусь спать. На следующее утро я обнаруживаю двух мертвых овец. Что-то во мне ломается, и я начинаю мыслить творчески.

В тот день со стороны ворот овечьего загона доносится громкий стук молотка.

На следующее утро я лишь слегка приоткрываю ворота загона и, по мере того как овцы выходят наружу, бросаю по камешку в ведерко, прибитое у двери. К вечеру, по мере того как возвращающиеся овцы проходят мимо, я вынимаю по одному камешку из ведерка. Когда в ведерке не останется камешков, я смогу прекратить поиски и лечь спать. Это гениальная идея. Она произведет революцию в овцеводстве.

Это было в теории. На практике потребовалось немало доработок, прежде чем метод заработал надежно. Несколько раз я часами искал и не находил овец, а на следующее утро оказывалось, что отбившихся и не было. В каждом таком случае требовались долгие размышления, чтобы понять, в чем дала сбой моя система с ведром. Вернувшись из одного бесплодного поиска, я вспомнил подробности и понял, что в самом начале в ведре уже лежали камешки; это, как выяснилось, было плохой идеей. В другой раз я ради забавы бросал в ведро случайные камешки между утром и вечером; это тоже оказалось плохой идеей, как я понял после нескольких часов поисков. Но я практиковался в своем камешковом ремесле и стал вполне сносным мастером камешкового дела.

Как-то днем по песчаной тропе, ведущей к моим пастбищам, бредет человек, богато одетый в белые одежды, увенчанный лавровым венком, в сандалиях и деловом костюме.

— Могу я вам помочь? — интересуюсь я.

Мужчина достает из пальто жетон и раскрывает его, доказывая вне всяких сомнений, что он — Маркос Софистикус Максимус, делегат Сената Рума. (Кто-то может спросить, не мог ли другой украсть этот жетон; но сила этих жетонов так велика, что если бы кто-то другой воспользовался ими, то в то же мгновение превратился бы в Маркоса.)

— Зовите меня Марк, — говорит он. — Я здесь для того, чтобы конфисковать волшебные камешки от имени Сената; артефакты столь великой силы не должны попасть в невежественные руки.

— Чертов подмастерье, — ворчу я себе под нос, — опять трепался с деревенскими. — Затем я смотрю на суровое лицо Марка и вздыхаю. — Это не волшебные камешки, — говорю я вслух. — Просто обычные камни, которые я подобрал с земли.

Тень замешательства пробегает по лицу Марка, но затем он снова сияет. — Тогда я здесь ради волшебного ведра! — заявляет он.

— Это не волшебное ведро, — устало говорю я. — Раньше я держал в нем грязные носки.

На лице Марка недоумение. — Тогда в чем же магия? — требует он ответа.

Интересный вопрос. — Трудно объяснить, — отвечаю я.

Мой нынешний подмастерье, Отри, привлеченный шумом, подходит ближе и вызывается объяснить: — Все дело в уровне камешков в ведре, — говорит Отри. — Есть волшебный уровень камешков, и нужно, чтобы уровень был абсолютно точным, иначе это не работает. Если бросить больше камешков или убрать часть, ведро больше не будет на волшебном уровне. Прямо сейчас волшебный уровень — это, — Отри заглядывает в ведро, — примерно на треть полно.

— Понятно! — взволнованно говорит Марк. Из заднего кармана он достает свое собственное ведро и кучу камешков. Затем он загребает несколько пригоршней камешков и засыпает их в ведро. После этого Марк заглядывает внутрь, отмечая, сколько там камешков. — Вот, — говорит Марк, — волшебный уровень этого ведра — наполовину полный. Так?

— Нет! — резко говорит Отри. — Наполовину полный — это не волшебный уровень. Волшебный уровень — это примерно на треть. Наполовину полный — определенно неволшебный. Кроме того, вы используете не то ведро.

Марк недоуменно поворачивается ко мне: — Я думал, ты сказал, что ведро не волшебное?

— Не волшебное, — отвечаю я. Одна овца выходит за ворота, и я бросаю еще один камешек в ведро. — К тому же я слежу за овцами. Поговори с Отри.

Марк с подозрением смотрит на камешек, который я бросил, но решает временно отложить этот вопрос. Марк поворачивается к Отри и высокомерно выпрямляется: — Это свободная страна, — говорит Марк, — разумеется, под благожелательной диктатурой Сената. Я могу бросать любые камешки, какие захочу, в любое ведро, какое захочу.

Отри обдумывает это. — Нет, не можете, — говорит он наконец, — тогда не будет никакой магии.

— Послушай, — терпеливо говорит Марк, — я внимательно за тобой наблюдал. Ты посмотрел в свое ведро, проверил уровень камешков и назвал его волшебным уровнем. Я сделал точно то же самое.

— Это работает не так, — говорит Отри.

— Ах, вот оно что, — говорит Марк. — Волшебным является не уровень камешков в моем ведре, а уровень камешков в твоем ведре. Ты это утверждаешь? И чем же твое ведро намного лучше моего, а?

— Ну, — говорит Отри, — если бы мы опорожнили ваше ведро, а затем пересыпали все камешки из моего ведра в ваше, то в вашем ведре установился бы волшебный уровень. Также существует процедура, с помощью которой мы можем проверить, имеет ли ваше ведро волшебный уровень, если мы знаем, что мое ведро имеет волшебный уровень; мы называем это операцией сравнения ведер.

Проходит еще одна овца, и я бросаю еще один камешек.

— Он только что бросил еще один камешек! — говорит Марк. — И, полагаю, ты утверждаешь, что новый уровень тоже волшебный? Я мог бы накидать камешков в твое ведро, пока уровень не сравнялся бы с моим, и тогда наши ведра пришли бы к согласию. Ты просто сравниваешь мое ведро со своим, чтобы определить, считаешь ли ты этот уровень «волшебным» или нет. Что ж, я считаю, что твое ведро не волшебное, потому что уровень камешков в нем не такой, как в моем. Вот так-то!

— Подождите, — говорит Отри, — вы не понимаете...

— Под «волшебным уровнем» ты понимаешь просто уровень камешков в своем собственном ведре. А когда я говорю «волшебный уровень», я имею в виду уровень камешков в моем ведре. Таким образом, ты смотришь на мое ведро и говоришь, что оно «не волшебное», но слово «волшебный» для разных людей означает разное. Тебе нужно уточнять, чья это магия. Тебе следовало бы сказать, что мое ведро не соответствует «волшебному уровню Отри», а я скажу, что твое ведро не соответствует «волшебному уровню Марка». И тогда видимое противоречие исчезает.

— Но... — беспомощно говорит Отри.

— У разных людей могут быть разные ведра с разным уровнем камешков, что доказывает: вся эта затея с «магией» совершенно произвольна и субъективна.

— Марк, — говорю я, — а тебе кто-нибудь говорил, что эти камешки делают?

— Делают? — удивляется Марк. — Я думал, они просто волшебные.

— Если бы эти камешки ничего не делали, — говорит Отри, — наш аудитор эффективности процессов ISO 9000 давно бы исключил эту процедуру из нашей ежедневной работы.

— Как зовут вашего аудитора?

— Дарвин, — говорит Отри.

— Хм, — говорит Марк. — У Чарльза действительно репутация строгого аудитора. Значит, камешки благословляют отары и приумножают число овец?

— Нет, — говорю я. — Полезное свойство камешков в следующем: если мы заглядываем в ведро и видим, что там нет камешков, то знаем, что и на пастбищах не осталось овец. Если мы не пользуемся ведром, нам приходится искать и искать до темноты, чтобы не оставить там какую-нибудь последнюю овечку. А если мы закончим работу раньше времени, то порой на следующее утро находим мертвую овцу, ведь волки загрызут любую, что осталась снаружи. Если же мы заглядываем в ведро, то знаем, когда все овцы дома, и можем спокойно ложиться спать.

Марк задумывается над этим. — Звучит довольно неправдоподобно, — говорит он наконец. — А вы не думали использовать гадальные палочки? Гадальные палочки непогрешимы — или, по крайней мере, любого, кто заявляет об их погрешимости, сжигают на костре. Это крайне мучительная смерть; отсюда следует, что гадальные палочки непогрешимы.

— Можешь пользоваться гадальными палочками, если хочешь, — говорю я.

— О боже, конечно нет, — говорит Марк. — Они работают безотказно, с абсолютным совершенством в любом случае, как и подобает столь благословенным инструментам; но что, если на следующее утро найдется мертвая овца? Я использую гадальные палочки только тогда, когда нет никакой возможности доказать их неправоту. Иначе меня могут сжечь заживо. Так как же работает ваше волшебное ведро?

Как работает ведро?.. Лучше начать с простейшего случая. — Ну, — говорю я, — предположим, пастбища пусты, а ведро нет. Тогда мы потратим часы на поиски овцы, которой там нет. А если на пастбищах есть овцы, но ведро пусто, мы с Отри отправимся на покой слишком рано и на следующее утро найдем мертвых овец. Так что пустое ведро волшебно тогда и только тогда, когда пастбища пусты...

— Погоди, — говорит Отри. — Как по мне, это звучит как пустая тавтология. Разве пустое ведро и пустые пастбища — это не очевидно одно и то же?

— Это не пустая тавтология, — говорю я. — Вот аналогия: логик Альфред Тарский как-то сказал, что утверждение «Снег бел» истинно тогда и только тогда, когда снег бел. Если ты в состоянии это понять, то должен увидеть, почему пустое ведро волшебно тогда и только тогда, когда на пастбищах нет овец.

— Постойте, — говорит Марк. — Это же ведра. Они не имеют никакого отношения к овцам. Ведра и овцы — очевидно совершенно разные вещи. Овцы никак не могут взаимодействовать с ведром.

— Тогда откуда, как ты думаешь, берется магия? — интересуется Отри.

Марк задумывается. — Вы говорили, что можно сравнить два ведра и проверить, одинаковый ли в них уровень... Я понимаю, как ведра могут взаимодействовать с ведрами. Возможно, когда у вас собирается большая коллекция ведер и во всех них одинаковый уровень, именно это и порождает магию. Я назову это когерентистской теорией волшебных ведер.

— Интересно, — говорит Отри. — Я знаю, что мой мастер работает над системой с несколькими ведрами — он говорит, она может работать лучше благодаря «избыточности» и «исправлению ошибок». Как по мне, это очень похоже на когерентизм.

— Это не совсем одно и то же... — начинаю говорить я.

— Давайте проверим когерентистскую теорию магии, — предлагает Отри. — Я вижу, у тебя в заднем кармане есть еще пять ведер. Я передам тебе ведро, которым мы пользуемся, и ты сможешь наполнить остальные свои ведра до того же уровня...

Марк в ужасе отпрянул. — Стой! Эти ведра передавались в моей семье из поколения в поколение, и в них всегда был один и тот же уровень! Если я приму твое ведро, моя коллекция ведер станет менее когерентной, и магия исчезнет!

— Но твои нынешние ведра не имеют никакого отношения к овцам! — протестует Отри.

Марк выглядит раздраженным. — Послушай, я же уже объяснял: очевидно, что овцы никак не могут взаимодействовать с ведрами. Ведра могут взаимодействовать только с другими ведрами.

— Я бросаю камешек всякий раз, когда проходит овца, — замечаю я.

— Когда проходит овца, ты бросаю камешек? — удивляется Марк. — При чем тут вообще это?

— Это взаимодействие между овцами и камешками, — отвечаю я.

— Нет, это взаимодействие между камешками и тобой, — возражает Марк. — Магия исходит не от овец, она исходит от тебя. Простые овцы очевидно не обладают магией. Магия должна исходить откуда-то по пути к ведру.

Я указываю на деревянный механизм, закрепленный на воротах. — Видишь тот лоскут ткани, свисающий с деревянной штуковины? Мы все еще возимся с ним — он работает ненадежно, — но когда овцы проходят мимо, они задевают ткань. Когда ткань отодвигается, камешек выпадает из резервуара и падает в ведро. Таким образом, нам с Отри не придется бросать камешки самим.

Марк хмурит брови. — Я не совсем тебя понимаю... Неужели ткань волшебная?

Я пожимаю плечами. — Я заказал ее в интернете у компании под названием «Естественный отбор». Ткань называется «Сенсорная модальность». — Я умолкаю, видя недоверчивые выражения лиц Марка и Отри. — Признаю, названия немного в стиле нью-эйдж. Но суть в том, что проходящая овца запускает причинно-следственную цепочку, которая заканчивается падением камешка в ведро. После этого ты можешь сравнивать это ведро с другими и так далее.

— Я все равно не понимаю, — говорит Марк. — Ты не можешь засунуть овцу в ведро. В ведра попадают только камешки, и очевидно, что камешки взаимодействуют только с другими камешками.

— Овцы взаимодействуют с вещами, которые взаимодействуют с камешками... — Я пытаюсь подобрать аналогию. — Представь, что ты смотришь себе под ноги на шнурки. Фотон покидает Солнце, затем проходит сквозь земную атмосферу, отражается от твоих шнурков, проходит через зрачок твоего глаза, падает на сетчатку и поглощается палочкой или колбочкой. Энергия фотона заставляет связанный нейрон сработать, что приводит к срабатыванию других нейронов. Паттерн нейронной активации в твоей зрительной коре может взаимодействовать с твоими убеждениями о шнурках, поскольку убеждения о шнурках тоже существуют на нейронном субстрате. Если ты способен это понять, то должен увидеть и то, как проходящая овца заставляет камешек упасть в ведро.

— В какой именно момент этого процесса камешек становится волшебным? — спрашивает Марк.

— Он... ну... — Теперь я и сам начинаю путаться. Я трясу головой, чтобы стряхнуть паутину с мыслей. Сегодня утром, когда я проснулся, все это казалось довольно простым, да и система камешков и ведра с тех пор сложнее не стала. — Это гораздо проще понять, если помнить, что цель всей системы — вести учет овец.

Марк печально вздыхает. — Забудь... очевидно, ты и сам не знаешь. Может быть, все камешки волшебные изначально, еще до того, как попадут в ведро. Мы могли бы назвать эту позицию панпебблизмом.

— Ха! — говорит Отри, и в его голосе сквозит глубокое презрение. — Чистейшее принятие желаемого за действительное! Не все камешки созданы равными. Камешки в твоем ведре не волшебные. Это всего лишь куски камня!

Лицо Марка становится суровым. — Вот теперь, — восклицает он, — теперь ты видишь, на какую опасную стезю ты ступил! Как только ты заявляешь, будто у одних людей камешки волшебные, а у других нет, гордыня поглотит тебя! Ты сочтешь себя выше всех остальных и падешь! На протяжении истории многие пытали и убивали только потому, что считали свои камешки превосходящими другие! — В голосе Марка появляется оттенок снисхождения. — Поклонение уровню камешков как «волшебному» подразумевает, что существует некий абсолютный уровень камешков в Верховном Ведре. В наше время никто уже не верит в Верховное Ведро.

— Во-первых, — говорю я. — Овцы — это не абсолютные камешки. Во-вторых, я не думаю, будто в моем ведре на самом деле сидят овцы. В-третьих, я не поклоняюсь уровню в своем ведре как идеальному — я иногда его корректирую, и делаю это потому, что мне не безразличны овцы.

— К тому же, — добавляет Отри, — тот, кто считает, будто обладание абсолютными камешками оправдывало бы пытки и убийства, совершает ошибку, которая вообще никак не связана с ведрами. Ты решаешь не ту проблему.

Марк успокаивается. — Полагаю, глупо было ожидать чего-то большего от простых пастухов. Вы ведь, небось, и в то, что снег белый, верите?

— Гм... ну да? — говорит Отри.

— И вас не смущает, что Иосиф Сталин тоже верил, что снег белый?

— Гм... нет? — говорит Отри.

Марк недоверчиво смотрит на Отри и в конце концов пожимает плечами. — Предположим, чисто ради спора, что ваши камешки волшебные, а мои нет. Можете вы сказать мне, в чем разница?

— Мои камешки репрезентируют овец! — торжествующе произносит Отри. — Твои камешки не обладают свойством репрезентативности, поэтому они не сработают. В них нет смысла. Просто посмотри на них. Никакого ореола семантического содержания, просто камешки. Тебе нужно ведро с особыми причинными силами.

— А! — говорит Марк. — Особые причинные силы вместо магии.

— Именно, — говорит Отри. — Я не суеверен. Постулирование магии в наш век было бы неприемлемо для международного пастушьего сообщества. Мы обнаружили, что постулирование магии просто-напросто не работает как объяснение пастушьих явлений. Поэтому, когда я вижу то, чего не понимаю, и хочу объяснить это с помощью модели без внутренних деталей, которая не делает никаких предсказаний даже задним числом, я постулирую особые причинные силы. Если это не сработает, я перейду к тому, что назову это эмерджентным феноменом.

— Какими именно особыми силами обладает это ведро? — спрашивает Марк.

— Гм, — задумывается Отри. — Может быть, это ведро наделено отношением «о-чём-ности» к пастбищам. Это объяснило бы, почему оно работает: когда ведро пусто, это означает, что и пастбища пусты.

— Где ты нашел это ведро? — спрашивает Марк. — И как ты понял, что оно обладает отношением «о-чём-ности» к пастбищам?

— Это обычное ведро, — говорю я. — Я в детстве лазил с ним по деревьям... Не думаю, что этот вопрос должен быть сложным.

— Я разговариваю с Отри, — говорит Марк.

— Нужно привязать ведро к пастбищам, а камешки — к овцам с помощью магического ритуала... прошу прощения, эмерджентного процесса с особыми причинными силами, который открыл мой мастер, — объясняет Отри.

Затем Отри пытается описать ритуал, а Марк понимающе кивает с мудрым видом.

— То есть ты должен бросать камешек каждый раз, когда овца выходит за ворота? — уточняет Марк. — И вынимать камешек каждый раз, когда овца возвращается?

Отри кивает: — Да.

— Это, должно быть, очень тяжело, — сочувственно говорит Марк.

Отри приободряется, впитывая сочувствие Марка, словно долгожданный дождь. — Вот именно! — соглашается Отри. — Это крайне тяжело эмоционально. Когда в ведре долго держится один и тот же уровень, ты... как-то привязываешься к этому уровню.

В этот момент мимо проходит овца, выходя за ворота. Отри видит это, наклоняется, поднимает камешек и высоко поднимает его в воздух. — Узрите! — провозглашает Отри. — Овца прошла! Теперь я должен бросить камешек в это ведро, мое дорогое ведро, разрушив тот милый сердцу уровень, что держался так долго... — Проходит еще одна овца. Отри, увлеченный своей драмой, упускает ее из виду, поэтому я сам бросаю камешек в ведро. Отри продолжает говорить: — ...ибо в этом и заключается высшее испытание для пастуха — бросить камешек, как бы мучительно это ни было, как бы ни был дорог прежний уровень. Поистине, лишь лучшие из пастухов способны выдержать столь суровое испытание...

— Отри, — говорю я, — если ты хочешь когда-нибудь стать великим пастухом, научись помалкивать и просто бросать камешек. Без суеты. Без драмы. Просто делай это.

— И этот ритуал, — говорит Марк, — связывает камешки с овцами по магическим законам Симпатии и Контагия, словно кукла вуду.

Отри морщится и оглядывается по сторонам. — Пожалуйста! Не называй это Симпатией и Контагием. Мы, пастухи, народ несуеверный. Используй слово «интенциональность» или что-то в этом роде.

— Можно мне посмотреть на камешек? — спрашивает Марк.

— Конечно, — отвечаю я. Я достаю один из камешков из ведра и бросаю его Марку. Затем наклоняюсь к земле, поднимаю другой камешек и бросаю его в ведро.

Отри недоуменно смотрит на меня. — Разве ты только что всё не испортил?

Я пожимаю плечами. — Не думаю. Мы поймем, что я всё испортил, если завтра утром найдем мертвую овцу или если будем искать несколько часов и не найдем ни одной овцы.

— Но... — говорит Отри.

— Я научил тебя всему, что знаешь ты, но я не научил тебя всему, что знаю я, — говорю я.

Марк разглядывает камешек, пристально на него смотря. Он держит руку над камешком и бормочет несколько слов, а затем качает головой. — Я не чувствую никакой магической силы, — говорит он. — Прошу прощения. Я не чувствую никакой интенциональности.

— Камешек обладает интенциональностью, только если он находится внутри ма... эмерджентного ведра, — говорит Отри. — Иначе это просто обычный камешек.

— Не проблема, — говорю я. Я вынимаю камешек из ведра и отбрасываю его в сторону. Затем подхожу к Марку, касаюсь его руки с камешком и говорю: — Объявляю эту руку частью волшебного ведра! — После чего возвращаюсь на свой пост у ворот.

Отри смеется. — Ну, сейчас ты просто беспричинно злодействуешь.

Я киваю, ибо так оно и есть на самом деле.

— Но неужели это действительно сработает? — спрашивает Отри.

Я снова киваю, надеясь, что я прав. Раньше я проделывал такое с двумя ведрами, и, в принципе, между рукой Марка и ведром не должно быть никакой разницы. Даже если рука Марка наделена élan vital, отличающей живую материю от неживой, фокус должен сработать точно так же, как если бы Марк был мраморной статуей.

Марк смотрит на свою руку, слегка растерянный. — Значит... теперь у камешка снова есть интенциональность?

— Ага, — говорю я. — Только не добавляй больше камешков себе в руку и не выбрасывай тот, что есть, иначе нарушишь ритуал.

Марк торжественно кивает. Затем он снова принимается за осмотр камешка. — Теперь я понимаю, как твои стада стали такими огромными, — говорит Марк. — С силой этого ведра ты мог бы продолжать бросать камешки, и овцы продолжали бы возвращаться с пастбищ. Ты мог бы начать всего с нескольких овец, позволить им уйти, а затем наполнить ведро до краев до их возвращения. А если бы пасти столько овец стало в тягость, ты мог бы позволить им всем уйти, а затем выбросить почти все камешки из ведра, так чтобы вернулись лишь немногие... и снова увеличить стада, когда придет время стрижки... Боже правый, человек! Осознаешь ли ты всю мощь этого ритуала, который ты открыл? Я могу лишь догадываться о последствиях; человечество могло бы совершить прыжок на десятилетие — нет, на целый век вперед!

— Это так не работает, — говорю я. — Если ты добавишь камешек, когда овца не уходила, или уберешь камешек, когда овца не возвращалась, это нарушит ритуал. Сила не задерживается в камешках, а исчезает мгновенно, лопаясь, как мыльный пузырь.

Лицо Марка выражает глубочайшее разочарование. — Ты уверен?

Я киваю. — Я пробовал, не сработало.

Марк тяжело вздыхает. — А эта... математика... казалась такой могущественной и полезной до этого момента... Что ж. Прощай, человеческий прогресс.

— Марк, это была блестящая идея, — подбадривает его Отри. — Мне эта мысль даже в голову не пришла, а ведь она так очевидна... это сберегло бы огромное количество усилий... должен же быть способ спасти твой план! Мы могли бы попробовать другие ведра в поисках того, которое удержит магическую си... интенциональность в камешках даже без ритуала. Или попробовать другие камешки. Может, у наших просто неподходящие свойства, чтобы обладать врожденной интенциональностью. Что если попробовать использовать камни, вырезанные в форме крошечных овечек? Или просто написать на камешках слово «овца» — возможно, этого будет достаточно.

— Не сработает, — сухо предсказываю я.

Отри продолжает: — Может, нам нужны органические камешки вместо кремниевых... или, может, нужно использовать дорогие драгоценные камни. Цена на драгоценные камни удваивается каждые восемнадцать месяцев, так что можно купить горсть дешевых камней сейчас, подождать, и через двадцать лет они будут стоить очень дорого.

— Ты пробовал добавлять камешки, чтобы создать больше овец, и это не сработало? — спрашивает меня Марк. — Что именно ты сделал?

— Я взял стопку долларовых купюр. Затем спрятал эти купюры под складку одеяла одну за другой; каждый раз, пряча очередную купюру, я брал из коробки канцелярскую скрепку, собирая их в небольшую кучку. Я старался не вести счет в уме, так что знал лишь то, что долларовых купюр было «много», и скрепок тоже было «много». Затем, когда все купюры были спрятаны под одеялом, я добавил к кучке одну лишнюю скрепку — это было эквивалентно бросанию лишнего камешка в ведро. После этого я начал доставать долларовые купюры из-под складки и возвращать скрепки обратно в коробку. Когда я закончил, осталась одна лишняя скрепка.

— И что означает этот результат? — спрашивает Отри.

— Это значит, что фокус не удался. Стоило мне нарушить ритуал этим единственным неверным шагом, как сила не задержалась, а мгновенно исчезла; кучка скрепок и стопка долларов больше не закончились одновременно.

— Ты на самом деле это попробовал? — спрашивает Марк.

— Да, — говорю я. — Я действительно провел эксперимент, чтобы убедиться, что результат соответствует моему теоретическому предсказанию. Я питаю сентиментальную слабость к научному методу, даже когда он кажется нелепым. К тому же, а вдруг я был неправ?

— Если бы это сработало, — говорит Марк, — ты был бы виновен в фальшивомонетничестве! Представь, если бы так делали все; экономика бы рухнула! У каждого были бы миллиарды долларов, но на эти деньги нечего было бы купить!

— Вовсе нет, — отвечаю я. — По той же логике, согласно которой добавление еще одной скрепки в кучку создает еще одну долларовую купюру, создание еще одной долларовой купюры создавало бы дополнительные товары и услуги стоимостью в доллар.

Марк качает головой: — Фальшивомонетничество — всё равно преступление… Тебе не следовало и пытаться.

— Я был достаточно уверен, что у меня ничего не выйдет.

— Ага! — восклицает Марк. — Ты ожидал неудачи! Ты не верил, что сможешь это сделать!

— Действительно, — признаю я. — Ты угадал мои ожидания с потрясающей точностью.

— Ну, в этом и проблема, — живо говорит Марк. — Магия питается верой и силой воли. Если ты не веришь, что сможешь это сделать, то и не сможешь. Тебе нужно изменить свою веру в результат эксперимента; это изменит сам результат.

— Забавно, — говорю я с ностальгией, — Отри сказал то же самое, когда я рассказал ему о методе ведра и камешков. Что это слишком нелепо, чтобы он мог в это поверить, поэтому у него это не сработает.

— И как ты его убедил? — интересуется Марк.

— Я сказал ему заткнуться и следовать инструкциям, — говорю я, — и когда метод сработал, Отри начал в него верить.

Марк хмурится в недоумении. — Это не имеет смысла. Это не разрешает фундаментальную дилемму курицы и яйца.

— Еще как разрешает. Метод ведра работает независимо от того, веришь ты в него или нет.

— Это абсурд! — задыхается от возмущения Марк. — Я не верю в магию, которая работает независимо от того, веришь ты в нее или нет!

— Я тоже так говорил, — вставляет Отри. — Очевидно, я был неправ.

Марк напряженно морщится. — Но… если ты не верил в магию, которая работает независимо от того, веришь ты в нее или нет, почему тогда метод ведра сработал, когда ты в него не верил? Верил ли ты в магию, которая работает независимо от того, веришь ты в нее или нет, независимо от того, веришь ли ты в магию, которая работает независимо от того, веришь ты в нее или нет?

— Я так… не думаю… — с сомнением говорит Отри.

— Тогда если ты не верил в магию, которая работает независимо от того, веришь ли ты… погоди секунду, мне нужно разобраться с этим с помощью карандаша и бумаги, — Марк лихорадочно что-то записывает, со скептическим видом смотрит на результат, переворачивает листок вверх ногами, а затем сдается. — Неважно, — говорит Марк. — Мне и так трудно постичь магию, а метамагия мне и вовсе не по зубам.

— Марк, не думаю, что ты понимаешь искусство ведроделия, — говорю я. — Дело не в том, чтобы использовать камешки для управления овцами. Дело в том, чтобы овцы управляли камешками. В этом искусстве не нужно начинать с веры в то, что оно сработает. Скорее наоборот: сначала искусство работает, а уже потом человек начинает в него верить.

— Ну, или ты так веришь, — говорит Марк.

— Так я верю, — отвечаю я, — потому что это факт. Соответствие между реальностью и моими убеждениями возникает из-за того, что реальность управляет моими убеждениями, а не наоборот.

Мимо проходит еще одна овца, и я бросаю в ведро очередной камешек.

— Ага! Вот мы и подошли к корню проблемы, — говорит Марк. — Что это вообще за штука такая, так называемая «реальность»? Я понимаю, что значит для гипотезы быть элегантной, фальсифицируемой или совместимой с доказательствами. Но мне кажется, что называть убеждение «истинным», «реальным» или «действительным» — это всего лишь разница между тем, чтобы сказать, будто ты во что-то веришь, и тем, чтобы сказать, будто ты ну очень, очень сильно в это веришь.

Я заминаюсь. — Ну… — медленно произношу я. — Откровенно говоря, я и сам не до конца уверен, откуда берется эта штука под названием «реальность». Я не могу создать собственную реальность в лаборатории, так что, должно быть, я пока её не понимаю. Но время от времени я твердо верю, что должно произойти одно, а вместо этого происходит нечто совсем другое. Мне нужно как-то называть то, что определяет результаты моих экспериментов, поэтому я называю это «реальностью». Эта «реальность» каким-то образом отделена даже от моих самых лучших гипотез. Даже когда у меня есть простая гипотеза, твердо подкрепленная всеми известными мне доказательствами, я порой все равно удивляюсь. Поэтому мне нужны разные названия для штуковин, которые определяют мои предсказания, и для штуковины, которая определяет результаты моих экспериментов. Первые штуковины я называю «убеждениями», а вторую штуковину — «реальностью».

Марк фыркает: — Я вообще не знаю, зачем трачу время на эту очевидную чепуху. Что бы ты ни говорил о своей так называемой «реальности», это всего лишь еще одно убеждение. Даже твоя вера в то, что реальность предшествует твоим убеждениям, — это тоже убеждение. Из этого с логической неизбежностью следует, что реальности не существует; существуют только убеждения.

— Погоди, — говорит Отри, — не мог бы ты повторить последнюю часть? Ты потерял меня на том резком повороте посредине.

— Что бы ты ни говорил о реальности, это просто еще одно убеждение, — объясняет Марк. — Отсюда с сокрушительной необходимостью следует, что никакой реальности нет, есть только убеждения.

— Понимаю, — говорю я. — Точно так же, что бы ты ни ел, тебе приходится есть это ртом. Из этого следует, что никакой еды нет, есть только рты.

— Именно, — говорит Марк. — Всё, что ты ешь, должно находиться у тебя во рту. Как может существовать еда вне твоего рта? Сама эта мысль абсурдна, что доказывает: «еда» — это внутренне противоречивое понятие. Вот почему мы все умираем с голоду: еды не существует.

Отри смотрит на свой живот. — Но я не умираю с голоду.

— Ага! — триумфально выкрикивает Марк. — И как ты только что высказал это самое возражение? Своим ртом, мой друг! Своим ртом! Какое еще доказательство того, что еды не существует, тебе нужно?

«Что это за разговоры о голоде?» — требует ответа резкий, скрипучий голос прямо у нас за спиной. Мы с Отри сохраняем спокойствие — нам не привыкать. Марк подпрыгивает на фут в воздух, перепуганный чуть не до смерти.

Инспектор Дарвин натянуто улыбается, довольный произведенным эффектом неожиданности, и делает небольшую пометку в своем планшете.

— Это просто метафора! — быстро говорит Марк. — Вам вовсе не нужно забирать мой рот или делать что-то в этом роде...

— Зачем тебе рот, если нет еды? — сердито вопрошает Дарвин. — Впрочем, неважно. У меня нет времени на эти глупости. Я здесь, чтобы осмотреть овец.

— Стадо процветает, сэр, — говорю я. — С января ни одна овца не сдохла.

— Прекрасно. Я присуждаю вам 0,12 единиц приспособленности. А теперь — что этот человек здесь делает? Является ли он необходимой частью рабочего процесса?

— Насколько я могу судить, он принес бы больше пользы человеческому виду, если бы его подвесили к воздушному шару в качестве балласта, — говорю я.

— Ой-ой, — мягко произносит Отри.

— Меня не заботит человеческий вид. Пусть он говорит сам за себя.

Марк высокомерно выпрямляется. — Этот всего лишь пастух, — говорит он, указывая на меня, — утверждает, что существует такая вещь, как реальность. Это оскорбляет меня, ибо я знаю с глубокой и неизменной уверенностью, что никакой истины нет. Концепция «истины» — не более чем уловка, позволяющая людям навязывать свои убеждения другим. У каждой культуры своя «истина», и ни одна культурная «истина» не превосходит другую. То, что я сейчас сказал, применимо во все времена и во всех местах, и я настаиваю, чтобы вы согласились.

— Погоди-ка секунду, — говорит Отри. — Если ничто не истинно, почему я должен верить тебе, когда ты говоришь, что ничто не истинно?

— Я не говорил, что ничто не истинно... — начинает Марк.

— Нет, говорил, — вставляет Отри, — я сам слышал.

— ...я сказал, что «истина» — это оправдание, используемое некоторыми культурами для навязывания своих убеждений другим. Поэтому, когда ты говоришь, что нечто «истинно», ты имеешь в виду лишь то, что твоей собственной социальной группе выгодно, чтобы в это верили.

— И то, что ты только что сказал, — спрашиваю я, — это истина?

— Абсолютно, истинная правда! — с пафосом восклицает Марк. — Люди сами создают свою реальность.

— Погоди, — говорит Отри, снова озадаченный, — утверждение, что люди создают свою собственную реальность, логически представляет собой совершенно иной вопрос, нежели заявление об отсутствии истины — положение дел, которое я даже не могу себе представить сколько-нибудь связно, возможно, потому, что ты так и не объяснил, как именно это должно работать...

— Вот ты опять за свое, — раздраженно говорит Марк, — пытаешься применить свои западные концепции логики, рациональности, разума, связности и внутренней непротиворечивости.

— Великолепно, — бормочет Отри, — теперь мне нужно завести третью рубрику, чтобы отслеживать это абсолютно самостоятельное утверждение...

— Оно не самостоятельное, — говорит Марк. — Слушай, ты подходишь к делу неверно, когда относишься к моим словам как к гипотезам и тщательно выводишь из них следствия. Тебе нужно думать о них как об универсальных отговорках, которые я применяю всякий раз, когда кто-то говорит то, что мне не нравится. Это не столько модель устройства вселенной, сколько карточка «Бесплатный выход из тюрьмы». Ключ в том, чтобы применять эту отговорку избирательно. Когда я говорю, что истины не существует, это относится только к твоему утверждению, будто волшебное ведро работает независимо от того, верю я в него или нет. Но это не относится к моему утверждению, что истины не существует.

— Э-эм... а почему нет? — интересуется Отри.

Марк терпеливо вздыхает. — Отри, ты думаешь, что ты первый, кто додумался до этого вопроса? Кто спрашивает нас, как наши собственные убеждения могут иметь смысл, если все убеждения бессмысленны? Это же говорят многие студенты, когда впервые сталкиваются с этой философией — у которой, замечу, куча последователей и обширная литература.

— И каков же ответ? — спрашивает Отри.

— Мы назвали это «проблемой рефлексивности», — объясняет Марк.

— Но каков ответ? — упорствует Отри.

Марк снисходительно улыбается. — Поверь мне, Отри, ты не первый, кому пришел в голову столь простой вопрос. Нет никакого смысла преподносить его нам как триумфальное опровержение.

— Но каков ответ по существу?

— А теперь я хотел бы перейти к вопросу о том, как логика убивает милых детенышей тюленей...

— Вы зря тратите время, — отрезает инспектор Дарвин.

— Не говоря уже о том, что упускаете из виду овец, — говорю я, бросая в ведро очередной камешек.

Инспектор Дарвин смотрит на спорящих — оба, по-видимому, не желают уступать свои позиции. — Послушайте, — говорит Дарвин, уже помягче, — у меня есть простая идея, как разрешить ваш спор. Ты утверждаешь, — Дарвин указывает пальцем на Марка, — что убеждения людей меняют их личную реальность. А ты горячо веришь, — его палец разворачивается в сторону Отри, — что убеждения Марка не могут изменить реальность. Так пусть же Марк изо всех сил поверит, что умеет летать, а затем шагнет с обрыва. Марк увидит, как он улетает прочь словно птица, а Отри увидит, как он летит камнем вниз и разбивается в лепешку, и вы оба будете счастливы.

Мы все замолкаем, обдумывая это предложение.

— Звучит разумно... — наконец произносит Марк.

— Как раз вон там есть обрыв, — замечает инспектор Дарвин.

На лице Отри отражается напряженная работа мысли. Наконец он кричит: — Погодите! Если бы это было правдой, мы все давно уже разошлись бы по собственным частным вселенным, и в таком случае другие люди здесь — лишь плод твоего воображения, а значит, нет никакого смысла пытаться нам что-то доказать...

С ближайшего обрыва доносится затихающий протяжный крик, а вслед за ним — глухой и одинокий шлепок. Инспектор Дарвин перелистывает страницу своего планшета к списку текущего генофонда и карандашом вписывает чуть более низкую частоту для аллелей Марка.

Отри выглядит так, словно ему нехорошо. — Это действительно было необходимо?

— Необходимо? — недоуменно переспрашивает инспектор Дарвин. — Это просто случилось... Я не вполне понимаю твой вопрос.

Мы с Отри поворачиваемся обратно к нашему ведру. Пора загонять овец. Об этой части забывать не стоит. Иначе какой во всем этом смысл?

*