Это эссе чуточку мрачнее обычного, если судить по моим меркам. В нём рассматривается мысленный эксперимент, который я придумал, чтобы разбить вдребезги собственный оптимизм, после того как понял, что этот оптимизм сбивал меня с пути. Тем читателям, которым близки аргументы вроде «Важно сохранять свои когнитивные искажения, ведь они помогают нам оставаться счастливыми», пожалуй, стоит воздержаться от чтения. (Если только им не нужно защитить что-то важное, включая собственную жизнь.)

Итак! Оглядываясь назад на масштабы собственной глупости, я понял, что в её основе лежало неверие в уязвимость Будущего — нежелание признать, что всё действительно может закончиться плохо. И дело не в каком-то явном, пропозициональном вербальном убеждении. Скорее, это было нечто внутри, что упрямо продолжало верить — вопреки любым невзгодам, — что в конце концов всё будет хорошо.

Кто-то сочтёт это добродетелью (zettai daijobu da yo), а кто-то скажет, что это необходимо для психического здоровья.

Но мы живём не в таком мире. Мы живём в мире, который находится вне досягаемости Бога.

Я очень, очень давно не верю в Бога. Я вырос в ортодоксальной иудейской семье и помню последний раз, когда о чём-то просил Бога, хотя и не помню, сколько мне тогда было лет. Я просил за соседского мальчика — уже не помню, о чём именно, но что-то вроде «надеюсь, у него всё сложится хорошо» или, может быть, «надеюсь, он станет иудеем».

Я помню, каково это — иметь высшую силу, к которой можно воззвать, чтобы она позаботилась о вещах, с которыми я не могу справиться сам. Я не воспринимал это чувство как какое-то «тёплое», потому что мне не с чем было сравнивать. Я просто принимал это как должное.

И всё же я помню — пусть это и воспоминание из далёкого детства, — каково жить в концептуально невозможном возможном мире, где Бог существует. Существует на самом деле, так, как дети и рационалисты принимают все свои убеждения за чистую монету.

В мире, где Бог существует, вмешивается ли Он, чтобы оптимизировать абсолютно всё? Независимо от того, что раввины утверждают о фундаментальной природе реальности, операциональный ответ на этот вопрос, если воспринимать его всерьёз, — очевидно «нет». Вы не можете попросить Бога принести вам лимонад из холодильника вместо того, чтобы сходить за ним самому. Когда я верил в Бога по-детски серьёзно, очень давно, я в подобное не верил.

Постулирование подобного божественного бездействия не вызывает полноценного богословского кризиса. Если бы вы сказали мне: «Я создал доброжелательного сверхинтеллектуального пользователя нанотехнологий», а я бы сказал: «Дай мне банан», и банан бы не появился, это ещё не опровергло бы ваши слова. Человеческие родители тоже далеко не всегда делают всё, о чём их просят дети. Существуют неплохие аргументы в русле теории веселья (я и сам в них верю) против идеи о том, что лучшая помощь, которую можно предложить человеку, — это всегда немедленно давать ему всё, что он пожелает. Я не считаю, что эвдемония заключается в формулировании целей и их мгновенном достижении; я не хочу превращаться в простое «желающее существо», которому никогда не приходится планировать, действовать или думать.

Так что утверждение, будто Бог исполняет не все молитвы, — это не обязательно попытка защититься от фальсификации. Даже Дружественный ИИ может отвечать не на каждую просьбу.

Но очевидно, что существует какой-то порог ужаса, настолько кошмарный, что Бог обязательно вмешается. Я помню, что это ощущалось истиной, когда я верил по-детски.

Бог, который не вмешивается вообще, как бы плохо ни шли дела, — это очевидная попытка избежать фальсификации, защитить «веру в веру». Маленькие дети в глубине души не знают, что Бога на самом деле нет. Они действительно рассчитывают увидеть дракона в своём гараже. У них нет причин выдумывать любящего Бога, который никогда ничего не предпринимает. Где именно проходит граница достаточного кошмара? Даже ребёнок может поспорить о точном значении этого порога. Но, конечно, где-то Бог должен провести черту. Мало найдётся любящих родителей, которые, желая, чтобы их ребёнок вырос сильным и самостоятельным, позволят малышу попасть под машину.

Очевидный пример ужаса столь великого, что Бог не может его допустить, — это смерть. Настоящая смерть, уничтожение разума. Не думаю, что даже буддизм допускает подобное. Пока существует Бог в классическом смысле — полноценный, онтологически фундаментальный, тот самый Бог, — мы можем быть уверены, что ни одно достаточно ужасное событие никогда, никогда не произойдёт. Ни одна душа нигде не должна бояться истинного уничтожения — Бог этого не допустит.

А что если вы построите собственную симулированную вселенную? Классический пример симулированной вселенной — игра Конвея «Жизнь». Я настоятельно призываю вас изучить «Жизнь», если вы никогда в неё не играли, — это важно для понимания концепции «физического закона». Тьюринг-полнота игры Конвея доказана, так что во вселенной «Жизни» можно было бы создать разумное существо, хотя оно и получилось бы довольно хрупким и неуклюжим. Другие клеточные автоматы могли бы упростить эту задачу.

Могли бы вы, создав симулированную вселенную, вырваться за пределы досягаемости Бога? Могли бы вы запустить симуляцию «Жизни», содержащую разумных существ, и пытать их там? Но если Бог видит всё, то попытка создать несправедливую «Жизнь» просто приведёт к тому, что тот самый Бог вмешается и изменит состояние транзисторов вашего компьютера. Если физика, которую вы задали в своей компьютерной программе, требует, чтобы разумное существо в «Жизни» подвергалось бесконечным пыткам без какой-либо особой причины, тот самый Бог вмешается. Поскольку Бог вездесущ, для истинного кошмара нет убежища нигде. Жизнь справедлива.

Но предположим, что вместо этого вы задаёте вопрос:

При таких-то начальных условиях и при таких-то правилах клеточного автомата — каким был бы математический результат?

Даже Бог не может изменить ответ на этот вопрос, если только вы не верите, будто Бог способен воплощать логические невозможности. Не помню, чтобы я верил в подобное даже в самом раннем детстве. (Да и зачем в это верить, если Бог может изменить всё, что действительно существует?)

Как выглядит Жизнь в этом воображаемом мире, где каждый шаг следует исключительно из непосредственно предыдущего? Где события происходят или не происходят только из-за правил клеточного автомата? Где начальные условия и правила не описывают Бога, проверяющего каждое состояние? Как выглядит он — мир за пределами досягаемости Бога?

Этот мир не был бы справедливым. Если бы в начальном состоянии содержались семена чего-то способного к самовоспроизведению, естественный отбор мог бы начаться, а мог бы и нет, сложная жизнь могла бы развиться, а могла бы и нет, и эта жизнь могла бы обрести разум, а могла бы и нет — без какого-либо Бога, направляющего эволюцию. В этом мире мог бы развиться аналог сознающих коров или сознающих дельфинов, у которых не было бы рук, чтобы улучшить своё положение; возможно, их пожирали бы сознающие волки, которые никогда не задумывались бы о том, что поступают плохо, да и вообще не заботились бы об этом.

Если бы в огромном многообразии миров развилось нечто подобное людям, то они страдали бы от болезней — не для того, чтобы получить какой-то урок, а лишь потому, что по правилам клеточного автомата случайно эволюционировали ещё и вирусы.

Если люди этого мира счастливы или несчастны, причины их счастья или несчастья могут быть никак не связаны с принятыми ими хорошими или плохими решениями. Это никак не связано со свободой воли или усвоенными уроками. В гипотетическом мире, где каждый шаг следует только из правил клеточного автомата, условный Чингисхан может вырезать миллион человек, смеяться, купаться в роскоши, никогда не понести наказания и прожить жизнь гораздо счастливее среднестатистического человека. Кто этому помешает? Бог, конечно, не допустил бы, чтобы подобное произошло на самом деле; Он бы как минимум напустил тень уныния на сердце хана. Но в математическом ответе на вопрос «что, если?» среди аксиом нет Бога. Так что, если правила клеточного автомата говорят, что хан счастлив — это, проще говоря, полный и единственный ответ на гипотетический вопрос. Нет ничего, абсолютно ничего, что могло бы этому помешать.

А если хан будет днями напролёт мучительно пытать людей до смерти — скажем, ради собственного развлечения? Они будут звать на помощь, возможно, воображая Бога. И если бы вы действительно написали этот клеточный автомат, Бог, конечно же, вмешался бы в вашу программу. Но в гипотетическом вопросе о том, что клеточный автомат сделал бы по математическим правилам, никакого Бога в системе нет. Поскольку физические законы не содержат спецификации функции полезности — в частности, никакого запрета на пытки — жертвы спасутся только в том случае, если нужные ячейки окажутся нулями или единицами. И маловероятно, что кто-то пойдёт против хана; а если бы пошёл, его бы ударили мечом, и меч повредил бы его внутренние органы, и он бы умер, и на этом всё. Так что жертвы умирают с криками, и никто им не помогает; таков ответ на гипотетический вопрос.

Могут ли жертвы быть абсолютно невинными? Почему бы и нет в этом гипотетическом мире? Если вы посмотрите на правила игры Конвея «Жизнь» (которая Тьюринг-полна, так что мы можем встроить туда любую вычислимую физику), то эти правила действительно очень просты. Клетки с тремя живыми соседями выживают; клетки с двумя соседями остаются без изменений; все остальные клетки погибают. Там нет абсолютно ничего о том, что невинных людей нельзя мучительно пытать неопределённо долго.

Этот мир начинает казаться знакомым?

Вера в справедливую вселенную часто проявляется в более тонких формах, чем просто мысль о том, что ужасы должны быть наотрез запрещены: сложился бы двадцатый век иначе, если бы Клара Пёльцль и Алоис Гитлер занялись любовью на час раньше, и в ночь зачатия Адольфа Гитлера яйцеклетку оплодотворил другой сперматозоид?

То, что судьба стольких жизней и такие колоссальные потери зависят от одного-единственного события, кажется несоразмерным. Божественный замысел должен иметь куда больше смысла. Можно верить в Божественный замысел и без веры в Бога — Карл Маркс, несомненно, верил. Миллионы жизней не должны зависеть от случайного выбора, разницы в один час или скорости микроскопического жгутика. Этого нельзя допускать. Это слишком несоразмерно. Следовательно, если бы Адольф Гитлер смог окончить школу и стать архитектором, нашёлся бы кто-то другой на его место, и Вторая мировая война произошла бы точно так же.

Но в мире, недосягаемом для Бога, в физических аксиомах нет пункта, гласящего: «всё должно иметь смысл», «большим следствиям нужны большие причины» или «история движется силами, которые слишком важны, чтобы быть столь хрупкими». Нет Бога, который мог бы навязать этот порядок — порядок, который так грубо нарушается тем, что жизнь и смерть миллионов людей зависят от одного крошечного молекулярного события.

Смысл этого мысленного эксперимента в том, чтобы сопоставить вселенную Бога и вселенную Природы бок о бок, дабы мы могли распознать, какое мышление принадлежит к вселенной Бога. Многие из тех, кто считает себя атеистами, всё ещё мыслят так, будто некоторые вещи недопустимы. Они будут приводить аргументы в пользу того, почему Вторая мировая война была неизбежна и произошла бы примерно так же, даже если бы Гитлер стал архитектором. Но с точки зрения трезвого исторического анализа это необоснованное убеждение; я выбрал пример Второй мировой войны, потому что, насколько я могу судить по изученным материалам, события в основном определялись личностью Гитлера, зачастую вопреки мнению его генералов и советников. Мне не доводилось слышать о каких-либо весомых эмпирических основаниях сомневаться в этом. Главная причина сомневаться — это нежелание принять, что во Вселенной может быть так мало смысла — что ужасные вещи могут происходить столь легко, всего лишь из-за броска костей.

Но почему бы и нет? Что это запрещает?

Во вселенной Бога это запрещает Бог. Осознать это — значит осознать, что мы живём не в той вселенной. Мы живём во вселенной «что, если», недосягаемой для Бога, управляемой математическими законами и ничем более. Всё, чему физика велит случиться, случится. Произойдёт абсолютно всё что угодно, хорошее или плохое. И в законах физики нет ничего, что отменяло бы это правило даже для действительно крайних случаев, в которых вы могли бы ожидать от Природы чуточку больше благоразумия.

Читая «Взлёт и падение Третьего рейха» Уильяма Ширера, вникая в его описания того недоверия, которое он и другие испытывали, узнав о подлинных масштабах нацистских зверств, я подумал, как это странно — читать всё это и уже знать, что от этого не существовало вообще никакой защиты. Просто читать книгу до конца и принимать написанное — ужасаясь, но ни капли не сомневаясь, потому что я уже понимал, в каком мире живу.

Когда-то я верил, что вымирание человечества недопустимо. И у других, кто называет себя рационалистами, всё ещё могут быть вещи, которым они доверяют. Они могут называться «играми с положительной суммой», «демократией» или «технологиями», но они священны. Признак этой священности в том, что объект доверия не может привести ни к чему по-настоящему плохому; или что они не могут быть безвозвратно осквернены, по крайней мере, без какого-то компенсирующего утешения. В этом смысле им можно доверять, даже если тут и там случаются какие-то неприятности.

Разворачивающаяся история Земли никак не может сменить свой тренд с положительной суммы на отрицательную; это недопустимо. Демократические государства — во всяком случае, современные либеральные демократии — никогда не легализуют пытки. Технологии к настоящему моменту принесли столько блага, что просто не может появиться технология типа «Чёрный лебедь», которая переломит эту тенденцию и причинит больше вреда, чем было принесено пользы до сих пор.

Существует масса хитроумных аргументов, почему подобные вещи в принципе невозможны. Но источник этих аргументов — гораздо более глубокое убеждение, что подобные вещи недопустимы. Но кто запрещает? Кто мешает этому случиться? Если вы не можете представить себе хотя бы одну подчиняющуюся законам вселенную, где физика говорит, что такие ужасные вещи происходят, — и они действительно происходят, и обжаловать этот приговор негде, — значит, вы ещё не готовы рассуждать о вероятностях.

Неужели разумные существа тысячами или миллионами лет умирали окончательно и бесповоротно, без души и загробной жизни — и не в рамках какого-то великого замысла Природы, не ради того, чтобы преподать великий урок об осмысленности или бессмысленности жизни, и даже не ради глубокого урока о том, что невозможно, — так что столь простой и глупо звучащий трюк, как витрификация людей в жидком азоте, может спасти их от полного уничтожения, а 10-секундное пренебрежение этой нелепой идеей может погубить чью-то душу? Может ли быть так, что программист, подписавший пару бумажек и купивший полис страхования жизни, продолжит жить в далёком будущем, в то время как Эйнштейн гниёт в могиле? В одном мы можем быть уверены: Бог бы этого не допустил. Всё настолько нелепое и несоразмерное было бы исключено. Это было бы насмешкой над Божественным замыслом — насмешкой над вескими причинами, по которым всё должно быть именно так, как есть.

У вас могут быть вполне светские рационализации того, почему те или иные вещи недопустимы. Поэтому полезно представить себе, что Бог всё-таки есть, — доброжелательный в вашем понимании добра, — Бог, поддерживающий во всей Реальности хотя бы минимум честности и справедливости, чьи планы разумны и пропорционально зависят от выбора людей, который никогда не допустит абсолютного кошмара, который вмешивается далеко не всегда, но по крайней мере налагает запрет на существование вселенных, полностью сошедших с рельсов... представить всё это, но одновременно представить, что вы сами живёте в гипотетическом мире чистой математики, в мире, недосягаемом для Бога, в абсолютно незащищённом мире, где может произойти вообще всё что угодно.

Если кто-то из читателей, дошедших до этого места, считает, что быть счастливым — важнее всего в жизни, то им, пожалуй, не стоит проводить много времени в размышлениях о незащищённости своего существования. Возможно, подумать об этом стоит лишь столько времени, сколько нужно, чтобы записать себя и свою семью на крионику и/или время от времени выписывать чеки организациям по снижению экзистенциальных рисков. А ещё пристёгивать ремень безопасности, оформлять медицинскую страховку и делать все прочие унылые, но необходимые вещи, стоит вам упустить одну-единственную деталь... но в остальном, если вы хотите быть счастливы, размышления о хрупкости бытия вам не помогут.

Но это эссе было написано для тех, кому есть что защищать.

Что мог сделать крестьянин двенадцатого века, чтобы спастись от гибели? Ничего. Испытания, которые подбрасывает нам Природа, далеко не всегда справедливы. Столкнувшись со слишком сложной задачей, вы несёте наказание; когда наказание оказывается смертельным, вы умираете. Так обстоят дела у людей, и для целых планет всё точно так же. Тот, кто хочет станцевать этот смертельный танец с Природой, должен ясно понимать, с чем имеет дело: с абсолютным, полнейшим, не знающим исключений нейтралитетом.

Знание этого не всегда вас спасёт. Оно не спасло бы крестьянина двенадцатого века, даже если бы он об этом знал. Если вы полагаете, что рационалист, в полной мере осознающий всю глубину передряги, в которой оказался, наверняка сумеет найти выход, — значит, вы доверяете рациональности, и этим всё сказано.

Какой-нибудь комментатор обязательно отчитает меня за излишне мрачный тон, и в ответ перечислит все причины, почему жить в нейтральной вселенной — это прекрасно. В конце концов, жизни дозволено быть чуточку мрачной, но не темнее определённого предела — если только в ней нет светлой стороны.

И всё же, поскольку я не хочу сеять ненужное отчаяние, здесь я скажу несколько обнадеживающих слов:

Если будущее человечества сложится правильно, мы, возможно, сможем сделать наш световой конус будущего (более) справедливым. Мы не можем изменить фундаментальную физику, но на более высоком уровне организации мы могли бы построить защитные ограждения и обеспечить какую-то амортизацию; упорядочить частицы в структуру, которая проводит внутренние проверки на случай катастрофы. Там, вовне, есть много вещей, до которых мы не можем дотянуться, — но, возможно, будет полезно рассматривать всё, что находится за пределами нашего светового конуса будущего, как часть «обобщённого прошлого». Как будто всё это уже произошло. По крайней мере, существует перспектива победы над нейтральностью в единственном будущем, которого мы можем коснуться, — единственном мире, забота о котором способна что-то изменить.

Возможно, когда-нибудь незрелые умы будут надёжно защищены. Даже если дети будут сталкиваться с условным лишением леденца или даже обжигать пальцы, они никогда не попадут под машину.

Да и взрослым не угрожала бы столь большая опасность. Сверхразум — разум, способный продумать триллион мыслей без единого промаха, — не спасовал бы перед испытанием, ценой единственной ошибки в котором является смерть. Первозданная вселенная уже не казалась бы такой суровой, она стала бы лишь очередной задачей, требующей решения.

Проблема в том, что создание взрослого — это само по себе взрослая задача. Вот что я наконец осознал много лет назад.

Если (более) справедливая вселенная и возможна, нам нужно прийти к ней, начав с этого мира — нейтрального мира, мира твёрдого бетона без какой-либо амортизации, мира, где испытания не подстраиваются под ваши навыки.

Не каждому ребёнку нужно смотреть Природе прямо в глаза. Пристегнуть ремень безопасности или выписать чек — не столь сложно и не смертельно опасно. Я не говорю, что каждый рационалист должен размышлять о нейтральности. Я не говорю, что каждый рационалист должен размышлять обо всех этих неприятных вещах. Но любой, кто планирует столкнуться лицом к лицу с неоткалиброванным испытанием, грозящим мгновенной смертью, не должен их избегать.

Что должен делать ребёнок — каким правилам следовать, как себя вести, — чтобы решить взрослую проблему?

*