Однажды я одолжил Сяогуану «Майку» Ли свой экземпляр «Теории вероятностей: логики науки». Майк Ли немного почитал её, а потом вернулся и сказал:

Ого... Джейнс как будто тысячелетний вампир.

Потом Майк добавил: «Нет, постой, дай я объясню…» — а я ответил: «Да нет, я прекрасно понимаю, о чём ты». В фэнтези-литературе это уже закон жанра: чем старше вампир, тем он могущественнее.

Мне и раньше нравились математические доказательства, ещё до знакомства с работами Джейнса. Но именно у Э. Т. Джейнса я впервые ощутил сокрушительную мощь математических аргументов. Может быть, потому, что Джейнс выстраивал в ряд «парадоксы», которые использовались как возражения против байесианства, а затем разносил их в щепки превосходящей огневой мощью — силой, призванной сокрушать противников. Или, возможно, это ощущение сокрушительной силы возникало оттого, что Джейнс не относился к математике как к эстетической игре; Джейнсу было не всё равно — теория вероятностей была для него неразрывно связана с другими важными вещами, которые имели значение как для него, так и для меня.

По какой бы причине это ни происходило, Джейнс оставляет у меня ощущение пугающего, стремительного совершенства — силы, которая находит верный ответ кратчайшим путем, попутно разнося в клочья все сопутствующие заблуждения. Конечно, когда пишешь книгу, у тебя есть возможность показать себя только с лучшей стороны. И всё же.

То, что Майк Ли сумел почувствовать ауру сокрушительной мощи, окружавшую Джейнса, делает ему честь. По моим наблюдениям, существует общее правило: человек не способен различать уровни, которые находятся намного выше его собственного. Например, кто-то однажды на полном серьёзе сказал мне, что я очень умный и мне «стоит поступить в колледж». Возможно, всё, что превосходит твой собственный уровень более чем примерно на одно стандартное отклонение, начинает сливаться в единое целое — хотя это лишь красивая догадка, взятая с потолка.

Поэтому, когда Майк Ли сравнил Джейнса с тысячелетним вампиром, мне в голову сразу пришёл один вопрос:

— От меня исходит то же ощущение? — спросил я.

Майк покачал головой. «Извини, — неловко произнёс он, — просто Джейнс — это...»

— Да нет, я понимаю, — ответил я. Я и сам не думал, что достиг уровня Джейнса. Мне просто было любопытно, какое впечатление я произвожу на людей.

Я стремлюсь к уровню Джейнса. Я стремлюсь стать таким же мастером в области искусственного интеллекта и рефлексии, каким Джейнс был в байесовской теории вероятностей. Я могу даже оправдывать себя тем, что искусство, которым я пытаюсь овладеть, сложнее джейнсовского, что делает любое благоговение нелепым. И всё же, как это ни прискорбно, сейчас нет такого искусства, которым я владел бы в той же степени, в какой Джейнс владел теорией вероятностей.

Это вовсе не означает, что я считаю себя хуже Джейнса как личность — будто у Джейнса была какая-то магическая аура избранности, а у меня её нет.

Скорее, я вижу в Джейнсе уровень мастерства, чистой сокрушительной мощи, которого сам ещё не достиг. Я могу убедительно спорить по выбранной теме, но это совсем не то же самое, что расписать уравнения и сказать: ГОТОВО.

Пока я не достиг этого уровня, я должен допускать вероятность того, что никогда его не достигну, что моего врождённого таланта просто недостаточно. Когда Марчелло Херресхофф уже достаточно хорошо меня знал, я спросил его, встречал ли он кого-нибудь, кто показался ему существенно более одарённым от природы, чем я. Марчелло немного подумал и сказал: «Джон Конвей — я познакомился с ним в летнем математическом лагере». Чёрт, подумал я, он всё-таки кого-то вспомнил, и хуже того, это какой-то ультразнаменитый старик, которого мне не заполучить. Я спросил, как Марчелло пришёл к такому выводу. Марчелло ответил: «Он просто поразил меня колоссальной умственной мощью», и принялся объяснять математическую задачу, над которой ему довелось поработать вместе с Конвеем.

Совсем не то, что я хотел услышать.

Возможно, если сравнивать опыт общения Марчелло с Конвеем и со мной, у меня просто не было возможности блеснуть в теме, которой я овладел так же глубоко, как Конвей овладел своими многочисленными областями математики.

Или дело в том, что мозг Конвея специализирован в другом направлении, и я никогда не смог бы приблизиться к его уровню в математике, но и сам Конвей не добился бы больших успехов в исследованиях ИИ.

Или...

...или я просто глупее Конвея и он доминирует надо мной по всем параметрам. Может быть, если бы я нашёл юного прото-Конвея и объяснил ему основы, он бы с лёгкостью меня обошёл, решил проблемы, над которыми я бился годами, и умчался бы в такие дали, куда мне за ним не угнаться.

Бьёт ли по моему самолюбию признание последней возможности? Да. Отрицать это было бы бесполезно.

Неужели я и правда смирился с этой ужасной возможностью, или я только притворяюсь перед самим собой, что принял её? Тут я скажу: «Нет, думаю, действительно принял». Почему я осмеливаюсь приписывать себе такую заслугу? Потому что я приложил конкретные усилия, исходя из этой ужасной возможности. Я пишу всё это по многим причинам, но одна из главных — это мечта о том, что какой-нибудь юный ум прочтёт эти строки и устремится далеко вперёд, оставив меня позади. Это может случиться, а может и нет.

Или, что ещё печальнее: возможно, я просто потратил слишком много времени на обеспечение себя ресурсами, вместо того чтобы всецело посвятить юность изучению математики; или же я растратил слишком много лучших лет на нематематические идеи. И этот выбор, моё прошлое, уже не изменить. В сорок лет я упрусь в глухую стену, и мне не останется ничего другого, кроме как передать ресурсы другому уму, обладающему тем потенциалом, который я растратил, уму, который ещё достаточно молод, чтобы учиться. И чтобы сэкономить им время, мне следует оставить ориентиры, ведущие к моим успехам, и расставить предупреждающие знаки возле моих ошибок.

Такие конкретные усилия, обусловленные бьющей по самолюбию возможностью, — вот единственный вид смирения, который кажется мне достаточно реальным, чтобы я осмелился приписать его себе. Или отказ от моих драгоценных теорий, когда я понял, что они не соответствуют стандартам, которые показал мне Джейнс, — это было тяжело, и это было по-настоящему. Скромное поведение ничего не стоит. Смиренные признания в сомнениях ничего не стоят. Я встречал слишком много людей, которые, услышав контраргумент, говорят: «Я всего лишь несовершенный смертный, конечно же, я могу ошибаться», а затем продолжают делать ровно то, что планировали изначально.

Вы заметите, что я не пытаюсь скромно сказать что-то вроде: «Ну, возможно, я и не так гениален, как Джейнс или Конвей, но это не значит, что я не могу сделать что-то важное в выбранной мной области».

Потому что я прекрасно знаю... это так не работает.

*