Но естественный отбор жесток, кровав и чертовски глуп. Даже когда на первый взгляд биологические организмы не напрямую сражаются друг с другом — не напрямую рвут друг друга когтями — между генами все равно идет более глубокая конкуренция. Генетическая информация создается, когда гены увеличивают свою относительную частоту в следующем поколении: для «генетической приспособленности» важно не то, сколько у вас детей, а то, что у вас больше детей, чем у других. Вполне возможно, что вид эволюционирует до вымирания, если побеждающие гены играют в игры с отрицательной суммой.

Как, о как мог подобный процесс создать существ, способных любить?

«Никакой тайны», — скажете вы. «В мире вообще не бывает тайн. Таинственность — это свойство вопросов, а не ответов. Дети матери несут в себе ее гены, поэтому мать любит своих детей».

Но иногда матери усыновляют детей и все равно любят их. И матери любят своих детей ради них самих, а не за их гены.

«Никакой тайны», — скажете вы. «Отдельные организмы — это исполнители адаптаций, а не максимизаторы приспособленности. Эволюционная психология не занимается сознательным максимизированием приспособленности — на протяжении большей части человеческой истории мы вообще не знали о существовании генов. Мы не просчитываем влияние наших поступков на генетическую приспособленность ни сознательно, ни даже подсознательно».

Но люди заводят дружбу даже с теми, кто не является их родственниками. Как такое возможно?

«Никакой тайны, ведь охотники-собиратели часто разыгрывают повторяющуюся дилемму заключенного, решением которой является взаимный альтруизм. Порой самым опасным человеком в племени оказывается не самый сильный, самый красивый или даже самый умный, а тот, у кого больше всего союзников».

И все же не все друзья — друзья лишь до первой беды; у нас есть понятие настоящей дружбы, и некоторые люди жертвовали жизнью ради своих друзей. Не должна ли была подобная преданность вымываться из генофонда?

«Вы сами сказали: у нас есть понятия настоящей дружбы и дружбы до первой беды. Мы умеем отличать — или пытаемся отличать — того, кто видит в нас ценного союзника, от того, кто просто исполняет адаптацию дружбы. Мы бы не стали искренне дружить с тем, кого сами не считаем настоящим другом, а человек со множеством настоящих друзей гораздо грознее того, у кого много ненадежных союзников».

А как же Мохандас Ганди, который действительно подставлял другую щеку? Те, кто пытается служить всему человечеству, независимо от того, служит ли оно им в ответ?

«Это, пожалуй, более сложная история. Люди — не просто социальные животные. Мы — животные политические, которые ведут словесные споры о политике в адаптивных контекстах племени. Иногда самым грозным человеком оказывается не самый сильный, а тот, кто умеет искуснее всех доказать, что предлагаемый им курс соответствуют интересам остальных».

Хм... это не объясняет Ганди, или я чего-то не понимаю?

«Суть в том, что у нас есть способность спорить о том, „что должно быть сделано“, как о суждении — мы можем выдвигать эти аргументы и отвечать на них, без чего политика была бы невозможна».

Хорошо, но как насчет Ганди?

«Он поверил в определенные сложные суждения о том, „что должно быть сделано“, и следовал им».

Это звучит подозрительно похоже на то, чем можно объяснить вообще любое человеческое поведение.

«Если мы проследим причинно-следственную связь через все эти доводы, то обнаружим следующее: моральную архитектуру, способную обсуждать общие абстрактные этические суждения вроде „Как следует поступать с людьми?“; апелляцию к врожденным интуитивным представлениям вроде справедливости, понятия долга, неприятия боли, эмпатии; нечто вроде предпочтения простых моральных утверждений, вероятно, унаследованного от нашего априорного принципа Оккама; и конечным результатом всего этого, плюс, возможно, эффектов меметического отбора, стало обобщенное правило „Людям нельзя причинять вред“ во всей его полноте...»

И так мы получаем Ганди.

«Если только вы не считаете это магией, это должно как-то укладываться в закономерное причинно-следственное развитие вселенной».

Я уж точно не стану постулировать магию, под каким бы соусом ее ни подавали.

«Вот и отлично».

Но послушайте... разве это не кажется немного... поразительным... что сотни миллионов лет смертельного турнира эволюции смогли породить матерей и отцов, сестер и братьев, мужей и жен, верных друзей и благородных врагов, истинных альтруистов и борцов за правое дело, полицейских и верных защитников, даже художников, жертвующих собой ради искусства, — и все они проявляют столько видов любви? К стольким вещам, далеким от генов? Вносят свою лепту в то, чтобы сделать наш мир чуть менее уродливым, превратить его во что-то иное, нежели океан крови, насилия и бездумного воспроизводства?

«Вы утверждаете, что это вас удивляет? Если так, поставьте под сомнение вашу базовую модель, ведь она заставила вас удивляться реальному положению дел.

С самого начала времен

ни одного необычного события

так и не произошло».

Но как это может не удивлять?

«Что вы предлагаете? Что за кулисами стояла некая таинственная фигура и направляла эволюцию?»

Черт, конечно нет. Но...

«Потому что, если бы вы это действительно предполагали, мне пришлось бы спросить, как эта таинственная фигура изначально решила, что любовь — это желательный результат эволюции. Мне пришлось бы спросить, откуда у этой фигуры взялись предпочтения, включающие такие вещи, как любовь, дружба, верность, справедливость, честь, романтика и так далее. С точки зрения эволюционной психологии мы видим, как возник именно этот конкретный результат — как именно эти цели, а не какие-то другие, вообще возникли. Можете называть это „удивительным“ сколько угодно. Но если вы действительно понимаете эволюционную психологию, вы видите, что родительская любовь, романтика, честь и даже истинный альтруизм и этические споры несут на себе характерный отпечаток естественного отбора в специфических адаптивных контекстах саванны времен охотников-собирателей. Так что если бы какая-то таинственная фигура и существовала, ей самой пришлось бы эволюционировать — а это лишает всякого смысла её постулирование».

Да не постулирую я никакую таинственную фигуру! Я просто спрашиваю, как так вышло, что люди стали такими добрыми.

«Добрыми! Вы вообще смотрели на эту планету в последнее время? Мы несём в себе и все остальные эволюционировавшие эмоции — которые отлично показали бы вам, что мы именно эволюционировали, начни вы в этом сомневаться. Люди далеко не всегда добры».

Мы чертовски добрее процесса, который нас породил — процесса, который оставляет слонов умирать от голода, когда у них стираются зубы, который не обезболивает умирающую газель, даже когда она лежит при смерти и больше никак не важна для эволюции. Не так уж много нужно, чтобы быть добрее эволюции. Обладать хотя бы теоретической способностью сделать один-единственный жест милосердия, почувствовать хотя бы один укол сочувствия — значит уже быть добрее эволюции.

Как эволюция, сама по себе столь безразличная, создала разум на столь качественно более высоком моральном уровне? Как эволюция, столь безобразная, в итоге создала нечто столь прекрасное?

«Прекрасное, говорите? Малая фуга соль минор Баха, возможно, и прекрасна, но на звуковых волнах, когда они колеблют воздух, нет крошечных ярлыков, указывающих на их красоту. Если вы хотите найти явно закодированную меру красоты фуги, вам придётся заглянуть в человеческий мозг — больше нигде во Вселенной вы её не найдёте. Ни в морях, ни в горах вы не найдёте записанных суждений: они не разумны, они не умеют мыслить».

Возможно, это и так. И всё же эволюция действительно дала нам способность восхищаться красотой цветка. Кажется, это всё равно требует какого-то более глубокого ответа.

«Разве вы не видите порочного круга в своём вопросе? Если бы красота была подобна какому-то великому свету в небесах, сияющему извне человечества, тогда ваш вопрос имел бы смысл — хотя всё равно оставался бы вопрос, как люди научились воспринимать этот свет. Вы эволюционировали с психологией, чуждой самой эволюции: у эволюции нет и близко того разума или точности, которые необходимы, чтобы в точности воспроизвести собственную систему целей. Породив первые настоящие умы, простой критерий приспособленности эволюции разлетелся на тысячи ценностей. Ваша психология сформировалась так, что вы приписываете полезность вещам, которые эволюцию совершенно не заботят — человеческой жизни, человеческому счастью. А потом вы оглядываетесь назад и говорите: „Как чудесно!“ Вы изумляетесь и поражаетесь тому факту, что ваши ценности совпадают сами с собой».

Но тогда... всё же поразительно, что в мир пришла именно эта замкнутая петля, а не какая-то другая. Что мы хвалим любовь, а не ненависть, красоту, а не уродство.

«Думаю, вы не понимаете. Вам кажется естественным выделять красоту и альтруизм как нечто особенное, предпочтительное, просто потому, что вы их высоко цените. И вы не видите в этом ничего необычного для себя, ведь многие ваши друзья поступают так же. И вы ожидаете, что призрак абсолютной пустоты тоже ценил бы жизнь и счастье — и тогда, с этой позиции вне реальности, действительно произошло бы величайшее совпадение».

Но ведь можно обосновать важность красоты и альтруизма, исходя из первопринципов — показать, что наше эстетическое чувство побуждает нас создавать новую сложность вместо того, чтобы бесконечно повторять одно и то же, а альтруизм важен, потому что он выводит нас за пределы самих себя, даруя нашей жизни более высокий смысл, нежели грубый, слепой эгоизм.

«И этот аргумент тронет даже призрак абсолютной пустоты? Из-за того, что вы воззвали к чуть иным ценностям? Это не первопринципы. Это просто другие принципы. Изъясняйтесь хоть самым высоким и философским слогом, вы всё равно не найдёте универсально убедительных аргументов. Всё, что вы сделали — это переложили рекурсивную ответственность».

Вы не думаете, что мы каким-то образом эволюционировали так, чтобы прикоснуться к чему-то запредельному...

«Какая польза в том, чтобы предполагать существование чего-то запредельного? Почему мы должны уделять этому запредельному больше внимания, чем нашему собственному человеческому существованию? Как это меняет вашу личную ответственность, если вы скажете, что лишь выполняли приказы этого запредельного? Да и к тому же вам всё равно пришлось бы эволюционировать так, чтобы позволить именно этому запредельному, а не чему-то другому, направлять ваши действия. Это было бы слишком большим совпадением».

Слишком большим совпадением?

«Цветок прекрасен, говорите вы. Вы думаете, за этой красотой нет никакой истории, или что наука её не знает? Цветочную пыльцу переносят пчёлы, поэтому под действием полового отбора цветы эволюционировали так, чтобы привлекать пчёл — так уж вышло, имитируя их определённые брачные сигналы; узоры цветов выглядели бы ещё сложнее, если бы вы могли видеть в ультрафиолете. А здоровые цветы — это признак плодородной земли, которая, весьма вероятно, принесёт плоды и другие богатства, а также, скорее всего, привлечёт дичь; стоит ли удивляться, что люди эволюционировали так, чтобы их привлекали цветы? Но вот если бы на самих звёздах — этих огромных неодушевлённых шарах из горящего водорода — был начертан великий свет, который тоже гласил бы, что цветы прекрасны — вот это было бы уж слишком большим совпадением».

Так вы сводите на нет красоту цветка своими объяснениями?

«Нет. Я её объясняю. Разумеется, за красотой цветов, за тем, почему мы находим их красивыми, стоит история. За упорядоченными событиями стоят упорядоченные истории; а то, у чего нет истории — это продукт случайного шума, что вряд ли лучше. Если вы не можете радоваться вещам, за которыми стоят истории, ваша жизнь действительно будет пуста. Не думаю, что я радуюсь цветку меньше вашего. Возможно, даже больше, потому что я радуюсь и его истории тоже».

Возможно, как вы и говорите, с причинно-следственной точки зрения здесь нет ничего удивительного — никакого нарушения физического порядка Вселенной. Но мне всё же кажется, что в этом сотворении человека эволюцией произошло нечто драгоценное, изумительное и чудесное. Если мы не можем назвать это физическим чудом, то назовём это моральным чудом.

«Потому что это чудо лишь с точки зрения той самой возникшей морали, что и сводит на нет все кажущиеся совпадения с чисто причинно-следственной и физической точек зрения?»

Ну... Полагаю, вы можете истолковать этот термин и так, да. Я просто имел в виду нечто невероятно удивительное и чудесное на моральном уровне, даже если оно и не удивительно на физическом.

«По-моему, я именно это и сказал».

Но мне всё же кажется, что вы со своей точки зрения лишаете это чудо части его волшебства.

«Значит, вам трудно радоваться просто реальному. Любовь должна с чего-то начинаться. Она должна где-то войти в эту Вселенную. Это как спрашивать, с чего начинается сама жизнь. И хотя вы родились от отца и матери, а они, в свою очередь, произошли от своих живых родителей, если уходить далеко, далеко, далеко назад в прошлое, вы в конце концов придёте к репликатору, возникшему по чистой случайности — на границе между жизнью и нежизнью. То же самое и с любовью.

«Сложный паттерн должен объясняться причиной, которая сама ещё не является этим сложным паттерном. Объяснить нужно не просто событие, а саму его форму и структуру. Чтобы любовь впервые вошла во Время, она должна родиться из чего-то, что любовью не является; если бы это было невозможно, то и любви бы не существовало.

«Точно так же, как и самой жизни потребовалось, чтобы этот первый репликатор возник случайно — не имея родителей, но всё же имея причину: далеко, далеко в глубине причинно-следственной цепочки, которая привела к вам, 3,85 миллиарда лет назад, в какой-нибудь маленькой приливной луже.

«Возможно, дети ваших детей спросят, как получается, что они способны любить.

«И их родители ответят: „Потому что мы, те, кто тоже любит, создали вас, чтобы вы любили“.

«И дети ваших детей спросят: „Но почему любите вы?“

«И их родители ответят: „Потому что наши собственные родители, которые тоже любили, в свою очередь создали нас, чтобы мы любили“.

«Тогда дети ваших детей спросят: „Но с чего всё началось? Где предел этой рекурсии?“

«И их родители скажут: „Давным-давно, в далёких краях, в незапамятные времена, очень-очень давно, существовали разумные существа, которые сами не были созданы разумным творцом. Давным-давно существовали любящие, созданные тем, что само не любило.

«Давным-давно, когда вся цивилизация состояла из одной-единственной галактики, одной-единственной звезды — и одной-единственной планеты. Место под названием Земля.

«Давным-давно, в далёких краях, невероятно давно“».

*