Даже если я выйду за рамки простого поверхностного наблюдения за восходом Солнца и обращусь к кажущимся универсальными и не знающими исключений законам гравитации и ядерной физики, я все равно останусь перед вопросом: «Почему я верю, что это будет верно и завтра?»

Я мог бы апеллировать к Бритве Оккама — принципу выбора простейшей теории, которая согласуется с фактами... но почему стоит верить в Бритву Оккама? Потому что она успешно работала для прошлых задач? Но кто сказал, что из этого следует, будто Бритва Оккама сработает и завтра?

И вот, некто говорит:

Наука тоже опирается на необоснованные допущения. Следовательно, в конечном счете наука основана на вере, так что не надо меня критиковать за веру в [глупое-верование-№238721].

Как я уже отмечал ранее:

Это прелюбопытная психология — все эти заявления типа «Наука тоже основана на вере, так-то!» Обычно так говорят люди, утверждающие, что вера — это хорошо. Почему же тогда они произносят «Наука тоже основана на вере!» этим злорадно-торжествующим тоном, а не в качестве комплимента?

Доказывать, что вы должны обладать иммунитетом к критике, — вряд ли хороший знак.

Но это не разрешает вполне законную философскую дилемму: если любое убеждение должно быть обосновано, а эти обоснования, в свою очередь, тоже требуют обоснований, то как прерывается эта бесконечная рекурсия?

А если позволено остановиться на чем-то, что принято без обоснования, то почему нельзя без обоснования принять все что угодно?

Подобную критику иногда направляют и против байесианства — мол, оно требует допущения некоего приора (априорного распределения вероятностей) — люди, которые, по всей видимости, думают, будто проблема индукции — это специфическая проблема байесианства, которой можно избежать с помощью классической статистики.

Но для начала давайте честно признаем, что правила байесовского обновления сами по себе не решают проблему индукции.

Представьте, что вы вытаскиваете красные и белые шары из урны. Вы заметили, что среди первых 9 вытянутых шаров оказалось 3 красных и 6 белых. Какова вероятность того, что следующий вынутый шар окажется красным?

Это зависит от ваших априорных убеждений относительно урны. Если вы полагаете, что создатель урны сгенерировал случайное число, равномерно распределенное между 0 и 1, и использовал его в качестве фиксированной вероятности вытащить красный шар, то ответом будет 4/11 (согласно правилу преемственности Лапласа). Если же вы думаете, что изначально в урне было 10 красных и 10 белых шаров, то ответом будет 7/11.

Иными словами, при определенном приоре — вернее, при неверном приоре — вероятность того, что завтра взойдет Солнце, будет, казалось бы, снижаться с каждым последующим днем... если бы вы были абсолютно уверены априори, что где-то там есть огромная бочка, из которой каждый день вытаскивают листок бумаги, определяющий, взойдет ли Солнце; и что бочка эта содержит лишь ограниченное количество листков со словом «Да», причем вытягивают их без возвращения.

В пространстве проектирования разумов существуют разумы с антиоккамовскими и антилапласовскими приорами; они верят, что более простые теории имеют меньше шансов оказаться верными, и что чем чаще что-то происходит, тем меньше вероятность того, что это произойдет снова.

И когда вы спрашиваете этих странных существ, почему они продолжают использовать приоры, которые, кажется, никогда не работают в реальной жизни... они отвечают: «Потому что они никогда не работали у нас раньше!»

Что ж, один из выводов, который можно отсюда сделать: «Не рождайтесь с глупым приором». Это поразительно полезный принцип для многих реальных проблем, но сомневаюсь, что он удовлетворит философов.

Лично я подхожу к этой проблеме так: я стараюсь относиться к вопросам вроде «Должен ли я доверять своему мозгу?» или «Должен ли я доверять Бритве Оккама?» так, будто в них нет ничего особенного — по крайней мере, ничего особенного в ряду других глубоких вопросов.

Должен ли я доверять Бритве Оккама? Что ж, насколько хорошо (та или иная версия) Бритвы Оккама работает на практике? Какое вероятностно-теоретическое обоснование я могу для нее найти? Когда я смотрю на Вселенную, кажется ли она мне такой Вселенной, где Бритва Оккама должна работать хорошо?

Должен ли я доверять своему мозгу? Очевидно, нет; он работает далеко не всегда. Но тем не менее человеческий мозг кажется куда более мощным, чем самые сложные компьютерные программы, доверие к которым я мог бы рассматривать в противном случае.

Насколько хорошо мой мозг работает на практике и с какими типами задач?

Когда я исследую причинно-следственную историю своего мозга — его происхождение в ходе естественного отбора, — я нахожу, с одной стороны, массу конкретных причин для сомнений: мой мозг был оптимизирован для жизни в первобытной саванне, а не для занятий математикой. Но, с другой стороны, также понятно, почему — выражаясь упрощенно — этот мозг вообще способен работать. Естественный отбор быстро отсеял бы мозги с антиоккамовскими или антилапласовскими приорами — настолько совершенно непригодные для рассуждений, настолько антиполезные.

Так что мои действия на практике вовсе не означают внезапное прекращение вопросов и обоснований. Я не разрываю цепочку анализа в тот момент, когда сталкиваюсь с Бритвой Оккама, со своим мозгом или с чем-то еще, не подлежащим сомнению. Цепочка анализа продолжается — но продолжается она, неизбежно, при помощи моего нынешнего мозга и моего нынешнего владения методами мышления. Да и что еще я мог бы использовать?

В самом деле, что бы я ни делал с этой дилеммой, делать это буду именно я. Даже если бы я доверился чему-то другому — например, компьютерной программе, — это все равно было бы моим личным решением поверить ей.

Что само по себе — довольно опасная мотивация: нельзя всегда избегать всего, что может быть рискованным, а когда кто-то раздражает вас очередной глупостью, вы не можете просто развернуть эту глупость в обратную сторону и получить разум.

Но я тем не менее хотел бы подчеркнуть разницу между тем, чтобы сказать:

Вот предположение, которое я не могу обосновать; его нужно просто принять на веру и больше не анализировать.

И тем, чтобы сказать:

Здесь исследование продолжается, и я анализирую это предположение со всей силой моего нынешнего разума — в отличие от силы чего-то другого, вроде генератора случайных чисел или магического шара-восьмерки, — пусть даже мой нынешний разум и основывается на этом самом предположении.

И все же... разве не было бы здорово, если бы мы могли исследовать вопрос о том, насколько стоит доверять нашему мозгу, без использования нашего нынешнего разума? Разве не было бы здорово, если бы мы могли исследовать вопрос о том, как нужно думать, без использования нашего нынешнего понимания рациональности?

Если сформулировать это таким образом, начинает казаться, что ответом вполне может быть «Нет».

Э. Т. Джейнс любил говорить, что нужно всегда использовать всю доступную информацию — он был специалистом по байесовской теории вероятностей, и ему то и дело приходилось разгребать парадоксы, которые порождали другие люди, когда использовали разную информацию на разных этапах своих вычислений. Принцип «Всегда делай всё, что действительно в твоих силах» привлекателен как минимум не меньше, чем принцип «Никогда не делай ничего, что может показаться рассуждением по кругу.» В конце концов, альтернатива тому, чтобы выкладываться на полную, — это, по-видимому, делать меньше, чем ты способен.

И все же... разве не было бы здорово, если бы нашелся способ обосновать использование Бритвы Оккама или обосновать предсказание о том, что будущее будет похоже на прошлое, без предположения, будто методы мышления, работавшие в прошлых случаях, лучше тех, что раз за разом терпели неудачу?

Разве не было бы здорово, если бы существовала цепочка обоснований, которая не заканчивалась бы не подлежащим анализу предположением и не была бы вынуждена исследовать саму себя по своим собственным правилам, а вместо этого могла бы быть объяснена абсолютно с нуля идеальному, абсолютно пустому студенту-философу?

Что ж, мне определенно было бы это интересно, но я не думаю, что увижу это в обозримом будущем. В машине нет абсолютно пустого призрака; не существует аргумента, который можно было бы объяснить камню.

Даже если кто-то решит проблему Первопричины и найдет настоящую причину простоты Вселенной, которая сама по себе не предполагает простоты Вселенной... я бы все равно ожидал, что такое объяснение сможет понять лишь разумный слушатель, но никак не камень. Слушателю, который изначально не применяет modus ponens, рассчитывать не на что.

Так что, в конечном счете, что происходит, когда кто-то продолжает спрашивать меня: «Почему ты веришь в то, во что веришь?»

На данный момент я начинаю ходить по кругу на том месте, где объясняю: «Я предсказываю будущее так, будто оно будет похоже на прошлое на самом простом и стабильном уровне организации, который я могу выявить, потому что раньше это правило обычно давало хорошие результаты; и, используя простое предположение о простой Вселенной, я вижу, почему оно дает хорошие результаты; и я даже вижу, как мой мозг мог развиться в ходе эволюции так, чтобы быть способным наблюдать Вселенную с некоторой степенью точности, если мои наблюдения верны».

Но в таком случае... разве я только что не узаконил рассуждение по кругу?

На самом деле я лишь узаконил рефлексию над степенью надежности своего разума с помощью своего нынешнего разума, а не чего-то другого.

Подобная рефлексия — как раз та самая причина, по которой мы вообще отвергаем большинство рассуждений по кругу. Мы хотим иметь связную причинно-следственную историю о том, как наш разум приходит к знанию, историю, объясняющую, почему сам процесс, который мы использовали для формирования убеждений, заслуживает доверия. Это главное требование, стоящее за фундаментальным вопросом рационалиста: «Почему ты веришь в то, во что веришь?»

Теперь предположим, что вы пишете на листе бумаги: «(1) Все, что написано на этом листе бумаги, — правда, (2) Масса атома гелия равна 20 граммам». Если бы этот трюк действительно работал в реальной жизни, вы могли бы узнать истинную массу атома гелия просто на основании веры в утверждающее это круговое рассуждение. Что позволило бы вам составить верную карту Вселенной, сидя в своей гостиной с задернутыми шторами. Что нарушило бы второй закон термодинамики, создав информацию из ниоткуда. Что никак не назовешь правдоподобной историей о том, как ваш разум мог прийти к истинному убеждению.

Даже если бы вы изначально верили написанному на листке, у вас все равно не было бы никаких оснований полагать, что эта бумага соответствует реальности. Это было бы просто чудесным совпадением, что (а) масса атома гелия равна 20 граммам и (б) на бумаге написано именно это.

Вера в самоподтверждающиеся наборы утверждений в целом не кажется рабочим способом составления карты внешней реальности — когда мы рефлексируем над этим как над причинно-следственной историей о разуме — используя для этого, разумеется, наш нынешний разум.

Но как насчет эволюционной склонности оказывать больше доверия более простым убеждениям и верить, что алгоритмы, работавшие в прошлом, с большей вероятностью сработают в будущем? Даже когда мы рефлексируем над этим как над причинно-следственной историей происхождения разума, все равно кажется вполне правдоподобным, что это может работать для составления карты реальности.

А как насчет доверия к рефлексивной согласованности в целом? Разве большинство возможных разумов, если бы они были созданы случайным образом и пришли к состоянию рефлексивной согласованности, не ошибались бы? Ах, но ведь мы развились в результате естественного отбора; мы не были созданы случайно.

Если доверие к этому аргументу вызывает у вас беспокойство, то забудьте о проблеме философских обоснований и спросите себя, правда ли это на самом деле.

(Для этого вы, разумеется, будете использовать свой собственный разум.)

Не то же ли самое утверждает тот, кто говорит: «Я верю, что Библия — слово Божье, потому что так написано в Библии»?

Разве они не могут возразить, что их слепую веру тоже вложил в них Бог, а значит, ей можно доверять?

На самом деле, когда религиозные люди в конце концов приходят к отвержению Библии, они делают это не путём волшебного прыжка в нерелигиозное состояние чистой пустоты, оценки своих религиозных убеждений в этом нерелигиозном состоянии ума и последующего возвращения в новое состояние, из которого религиозные убеждения уже удалены.

Люди переходят от религиозности к нерелигиозности потому, что даже в религиозном состоянии ума закрадывается сомнение. Они замечают, что на их молитвы (и, что ещё хуже, на молитвы людей, которые кажутся куда более достойными) нет ответа. Они замечают, что Бог, который говорит с ними в их сердцах, давая, казалось бы, утешительные ответы об устройстве Вселенной, неспособен назвать им сотую цифру числа пи (что успокаивало бы куда сильнее, если бы целью Бога было успокоение). Они анализируют историю о сотворении мира Богом и проклятии неверующих, и она кажется нелогичной даже в рамках их собственных религиозных предпосылок.

Религиозность не лишает вас человеческих качеств. У вашего мозга остаются все способности человеческого мозга. Опасность в том, что религиозность может помешать вам применить эти врождённые способности к вашей религии — помешать вам в полной мере отрефлексировать самих себя. Люди исправляют свои ошибки не тем, что сбрасывают себя до состояния идеального философа чистой пустоты и заново переосмысливают весь свой чувственный опыт с нуля. Они исцеляются, обретая бóльшую готовность ставить под сомнение свои текущие убеждения, задействуя больше возможностей своего нынешнего разума.

Вот почему важно различать рефлексию над собственным разумом с помощью самого этого разума (вряд ли вы сможете использовать что-то другое) и наличие неоспоримого допущения, которое вы не можете отрефлексировать.

«Я верю, что Библия — слово Божье, потому что так написано в Библии». Что ж, если бы Библия была поразительно надёжным источником информации по всем остальным вопросам, если бы в ней не утверждалось, что у кузнечиков четыре ноги, а Вселенная была создана за шесть дней, а вместо этого приводилась периодическая система химических элементов за века до появления химии — если бы Библия приносила нам одну лишь пользу и сообщала только правду, — тогда мы, пожалуй, действительно были бы склонны серьёзно отнестись к дополнительному утверждению в Библии о том, что она была создана Богом. Мы могли бы не доверять ей полностью, ведь это могли быть и пришельцы, и Тёмные Владыки Матрицы, но это, по крайней мере, стоило бы принять во внимание.

Точно так же, если бы всё остальное, что говорили нам священники, оказывалось правдой, мы могли бы серьёзнее отнестись к их заявлению, что вера была вложена в нас Богом и является систематически надёжным источником — особенно если бы люди могли силой веры прозревать и сотую цифру числа пи.

Поэтому ценность осознания порочности круга в аргументе «Я верю, что Библия — слово Божье, потому что так написано в Библии» состоит не столько в том, что вы откажетесь от размышлений о собственном разуме с помощью этого же разума. Скорее вы понимаете, что всё, что ставит под сомнение надёжность Библии, также ставит под сомнение и её собственные заверения в этой надёжности.

Это применимо и к рациональности: если бы будущее перестало походить на прошлое — даже на самых низких, простых и стабильных из наблюдаемых уровней организации, — что ж, по большей части я был бы мёртв, поскольку процессы в моём мозгу требуют закономерной Вселенной, в которой продолжает работать химия. Но если бы я каким-то образом выжил, то мне пришлось бы начать сомневаться в принципе, согласно которому будущее в наших прогнозах должно быть похоже на прошлое.

Но пока что... какая есть альтернатива заявлению: «Я буду верить, что будущее будет похоже на прошлое на самом стабильном уровне организации, который я могу определить, потому что раньше это работало для меня лучше, чем любой другой алгоритм, который я пробовал»?

Сказать: «Я буду верить, что будущее не будет похоже на прошлое, потому что до сих пор этот алгоритм всегда терпел неудачу»?

Здесь я считаю нужным напомнить, что рационалисты стремятся не к победе в спорах с идеальными философами абсолютной пустоты; мы просто хотим побеждать. И для этого мы хотим подобраться к истине как можно ближе. Так что в конечном итоге я принимаю принцип: «Сомневайся в своём мозге, сомневайся в своих интуициях, сомневайся в своих принципах рациональности, используя всю нынешнюю силу своего разума и делая всё возможное на каждом этапе.»

Если один из ваших текущих принципов окажется несостоятельным — согласно оценке вашего собственного разума, ведь вы не можете выйти за пределы самого себя, — измените его! А затем вернитесь назад и взгляните на вещи заново, используя новые, усовершенствованные принципы.

Цель не в том, чтобы быть рефлексивно согласованным. Цель в том, чтобы побеждать. Но если вы смотрите на себя и играете на победу, вы делаете себя более рефлексивно согласованным — ведь именно это и значит «играть на победу», «глядя на себя».

Всё без исключения нуждается в обосновании. Иногда — неизбежно, насколько я могу судить, — эти обоснования будут зацикливаться в рефлексивных петлях. Я действительно считаю, что рефлексивные петли обладают мета-характером, который должен позволять здравому смыслу отличать их от порочного круга в логике. Но любой, кто изначально всерьез рассматривает круговую логику, вероятно, весьма далёк от понимания рациональности и будет просто настаивать на том, что его круговая логика — это «рефлексивная петля», даже если она состоит из единственного клочка бумаги с надписью «Верь мне». Что ж, невозможно постоянно оптимизировать свои методы рациональности исходя лишь из стремления помешать тем, кто настроен на саморазрушение, злоупотреблять ими.

Главное — не сдерживать себя в критике того, как нужно критиковать; и вам не следует рассматривать неизбежность зацикленных обоснований как повод для иммунитета от сомнений.

Всегда действуйте в полную силу, зацикливается это или нет — делайте всё возможное, зацикливается это или нет — и играйте, в конечном счёте, на победу.

*