Существует широко распространенная склонность говорить (и думать) так, будто Эйнштейн, Ньютон и подобные им исторические фигуры обладали суперсилами — чем-то магическим, священным, выходящим за рамки обыденного. (Помните: поклоняться чему-то можно множеством разных способов, помимо зажигания свечей вокруг алтаря.)

Когда-то я и сам, не задумываясь, считал так же, особенно в отношении Эйнштейна, пока чтение книги Джулиана Барбура «Конец времени» не излечило меня от этого.¹

Барбур изложил историю антиэпифеноменальной физики и принципа Маха; он описал исторические споры, предшествовавшие Маху, — всё то, что стояло за плечами Эйнштейна и было ему известно, когда он взялся за свою задачу...

И, возможно, мне это только кажется — и просто вижу в книге Барбура слишком много от себя самого, — но мне почудилось, будто я слышу, как Барбур тихонько кричит, зашифровав это между вежливых строк:

То, что сделал Эйнштейн, — это не магия, люди! Если бы вы все просто посмотрели, как именно он это сделал, вместо того чтобы падать на колени и поклоняться ему, возможно, вы тоже смогли бы это сделать!

(Барбур на самом деле этого не говорил. Этого нет в тексте книги. Это не цитата Джулиана Барбура, и не следует приписывать её ему. Спасибо.)

Возможно, я ошибаюсь или захожу в своих выводах слишком далеко... но у меня есть подозрение, что Барбур однажды пытался объяснить людям, как двигаться дальше в направлении, указанном Эйнштейном, чтобы прийти к вневременной физике, а они презрительно фыркнули и сказали: «О, вы думаете, что вы — Эйнштейн, да?»

«Индекс фричества» Джона Баэза, пункт 18:

10 очков за каждое лестное сравнение себя с Эйнштейном или за утверждение, что специальная или общая теория относительности в корне неверны (без веских доказательств).

Пункт 30:

30 очков за предположение, будто Эйнштейн в свои поздние годы нащупывал путь к идеям, которые вы теперь отстаиваете.

Барбур, разумеется, и не думает сравнивать себя с Эйнштейном; он также никогда не апеллирует к Эйнштейну для обоснования вневременной физики. Я привожу эти пункты из «Индекса фричества» лишь для того, чтобы показать, как много людей сравнивают себя с Эйнштейном и что общество обычно о них думает.

Фрик видит в Эйнштейне нечто магическое, поэтому он сравнивает себя с Эйнштейном, чтобы превознести собственную «магичность»; он считает, что у Эйнштейна были суперсилы, и думает, что у него самого тоже есть суперсилы, — отсюда и сравнение.

Но это лишь оборотная сторона той же медали: считать, что Эйнштейн священен, а фрик — нет, и потому, сравнивая себя с Эйнштейном, фрик совершает святотатство.

Представьте, что способный молодой физик говорит: «Я восхищаюсь работами Эйнштейна, но лично я надеюсь добиться большего». Если кто-то шокированно возразит: «Что?! Ты не совершил даже отдалённо ничего похожего на то, что сделал Эйнштейн; с чего ты взял, что ты умнее его?», то он являет собой лишь оборотную сторону той же медали, что и фрик.

Глубинная проблема здесь кроется в смешении социального статуса и исследовательского потенциала.

У Эйнштейна чрезвычайно высокий социальный статус: благодаря списку его достижений, благодаря тому, как он это сделал, и благодаря тому, что он — тот самый физик, чьё имя помнит даже широкая публика и кто принёс славу самой науке.

И мы склонны путать известность с другими показателями, а также приписывать поведение людей их личностным качествам, а не ситуации.

Отсюда возникает склонность думать, будто Эйнштейн ещё до того, как стал знаменитым, уже обладал врождённой предрасположенностью быть Эйнштейном — потенциалом столь же редким, как и его слава, и столь же магическим, как и его деяния. Из-за этого ваши заявления о наличии у вас потенциала сделать то же, что сделал Эйнштейн, это всё равно что претендовать на ранг Эйнштейна, пытаясь подняться гораздо выше отведённого вам в племени статуса.

Я формулирую это не лучшим образом, но ведь я пытаюсь препарировать запутанную мысль: Эйнштейн принадлежит к отдельному магистериуму — сакральному магистериуму. Сакральный магистериум отделён от мирского магистериума; нельзя просто вознамериться стать Эйнштейном так, как можно вознамериться стать полным профессором или генеральным директором. Только существа с божественным потенциалом могут войти в сакральный магистериум — и для них это лишь исполнение предначертанной судьбы. Поэтому, когда вы говорите, что хотите превзойти Эйнштейна, вы тем самым заявляете, что уже являетесь частью этого сакрального магистериума, — претендуете на ту же ауру предназначения, с которой Эйнштейн родился, подобно королевскому праву по рождению...

— Но, Элиезер, — скажете вы, — ведь наверняка не каждый может стать Эйнштейном.

Вы хотите сказать, не каждый может добиться большего, чем Эйнштейн.

— Э-эм... ну да, это я и имел в виду.

Что ж... в современном мире вы, возможно, и правы. Вам, пожалуй, стоит помнить, что я трансгуманист, который ходит вокруг, смотрит на людей и думает: «Знаете, это просто отстой, что не у каждого есть потенциал превзойти Эйнштейна, и эту проблему, кажется, можно решить». Это накладывает свой отпечаток на восприятие.

Но в современном мире — да, далеко не у каждого есть потенциал стать Эйнштейном.

И всё же... как бы это выразить...

Как-то раз я услышал фразу — не помню где: «Ещё один еврейский гений». О каком-то то ли поэте, то ли писателе, то ли философе, блиставшем в юности, но создавшем нечто не слишком важное в масштабах мироздания и не столь уж влиятельное, в итоге отмахнулись: «Да просто ещё один еврейский гений».

Выбери Эйнштейн неверный подход к своей задаче, не выбери он достаточно важную проблему для работы, не прояви он упорство на протяжении многих лет, сверни он не туда в любой из множества моментов или реши кто-то другой эту задачу первым — и наш дорогой Альберт остался бы в истории просто ещё одним еврейским гением.

Гении редки, но не настолько уж. Не так уж невероятно претендовать на тип интеллекта, за который вас могут счесть «просто ещё одним еврейским гением» или «просто ещё одним блестящим умом, который так и не сделал в жизни ничего интересного». Связанный с этим социальный статус не настолько высок, чтобы считаться священным, так что подобное притязание должно казаться вполне поддающимся обычной оценке.

Но от превращения в Эйнштейна таких людей, как мне кажется, отделяет отнюдь не врождённый недостаток гениальности. Всё дело в вещах вроде «отсутствия интересной задачи» — или, если возложить вину туда, куда следует, в «неспособности выбрать важную задачу». Оступиться здесь очень легко из-за проблемы кэшированных мыслей: предложите людям выбрать важную задачу, и они выберут первое совпадение в кэше, всплывающее в голове на запрос «важная задача», вроде «глобального потепления» или «теории струн».

По-настоящему важными часто оказываются именно те задачи, которые вы даже не рассматриваете, потому что они кажутся невозможными, или, гм, действительно трудными, или, что хуже всего, непонятно как решаемыми. Поработай вы над ними годы, они, возможно, перестали бы казаться столь невозможными… но это редкое и неочевидное прозрение; наивный реализм утверждает, что решаемые задачи выглядят решаемыми, а кажущиеся невозможными — невозможны.

Затем вам нужно найти новый и перспективный подход. Большинство людей, не испытывающих аллергии на новизну, зайдут чересчур далеко в противоположном направлении и угодят в аффективную спираль смерти.

А затем вам придётся годами биться головой над задачей, не отвлекаясь на соблазны более лёгкой жизни. «Жизнь — это то, что происходит, пока мы строим другие планы», как гласит поговорка, и если вы хотите реализовать свои другие планы, вам часто нужно быть готовым сказать этой «жизни» «нет».

Да и общество не устроено так, чтобы поддерживать вас во время этой работы.

Суть в том, что дело вовсе не в отсутствии необходимой вам ауры предназначения. Если бы вы встретили Альберта до публикации его трудов, вы бы не ощутили в нём никакой ауры предназначения, которая соответствовала бы его будущему высокому статусу. Он показался бы вам просто ещё одним еврейским гением.

И это не потому, что королевское право по рождению скрыто, а потому, что его попросту нет. В нём нет необходимости. Не существует отдельного магистериума для людей, вершащих важные дела.

Я говорю это потому, что сам хочу сделать в своей жизни что-то важное, и у меня есть действительно важная задача, и собственный подход к ней, и я бьюсь над ней годами, и мне даже удалось выстроить для этого структуру поддержки; и я очень часто встречаю людей, которые так или иначе заявляют: «Да ну? Ну-ка, покажи свою ауру предназначения, приятель».

Что меня поразило в Джулиане Барбуре, так это качество, которое, как мне кажется, невозможно симулировать, не обладая им на самом деле: Барбур, казалось, видел Эйнштейна насквозь — он говорил об Эйнштейне так, будто всё сделанное тем было абсолютно понятным и обыденным.

И всё же, даже понимая это, я испытал шок, когда Барбур произнёс что-то вроде: «Вот здесь Эйнштейну не удалось применить собственные методы, и он упустил ключевую мысль...» Но шок быстро прошёл, ведь я знал Закон: Никаких богов, никакой магии, а герои прошлого — лишь вехи, которые ты отмечаешь в зеркале заднего вида.

Это видение насквозь — то, чего необходимо достичь, озарение, которое нужно открыть для себя. Нельзя видеть Эйнштейна насквозь, просто заявляя: «Эйнштейн обыденен!», если его работы всё ещё кажутся вам магией. Это всё равно что заявить: «Сознание должно сводиться к нейронам!», не имея ни малейшего представления о том, как это сделать. Это правда, но саму проблему это не решает.

Я не собираюсь говорить вам, будто Эйнштейн был обычным парнем, переоценённым прессой, или что в глубине души он был простым смертным, как и все остальные. Это значило бы зайти чересчур далеко. Чтобы идти по этому пути, необходимо овладеть способностями, которые некоторые считают... неестественными. Я нахожу особое удовольствие в делах, которые люди называют «человечески невозможными», потому что это показывает, что я расту.

И всё же магические способности обретают не потому, что рождаются с ними, а когда вдруг, к своему потрясению, обнаруживают, что они на самом деле совершенно нормальны.

Это универсальный жизненный принцип.

*

1. Джулиан Барбур, «Конец времени: Следующая революция в физике», 1-е изд. (Нью-Йорк: Oxford University Press, 1999).