На этот раз не было ни мантий, ни капюшонов, ни масок. От учеников ждали, что они станут друзьями и союзниками. И все знали, почему ты находишься в этом классе. Было бы бессмысленно притворяться, будто ты не в Заговоре.

Их сэнсэем был Джеффриссай, который, возможно, был лучшим в свою эпоху — для своей эпохи. Его учениками были либо самые многообещающие искатели знаний, либо те, в чьём формировании бейсуцай видели политическую выгоду.

Бреннан относился ко второй категории и прекрасно это понимал. И он без колебаний использовал имя своей Госпожи, чтобы открывать нужные двери. На пути к знанию следовало использовать любую доступную возможность; здесь это уважали.

— ...более тридцати лет, — говорил Джеффриссай. — Ни один из них этого не заметил: ни Эйнштейн, ни Шрёдингер, ни даже фон Нейман. — Он отвернулся от своего планшета и посмотрел на класс. — Я задаю вам вопрос: как они потерпели неудачу?

Ученики обменялись быстрыми взглядами — шёл расчёт взаимных рисков между осторожными и просто озадаченными. Было известно, что Джеффриссай любит играть в игры.

Наконец Хирива по прозвищу Чёрная подалась вперёд, негромко звякнув браслетами с выгравированными уравнениями на лодыжках. — Судя по названным вами годам, сэнсэй, это было спустя двести пятьдесят лет после Ньютона. Наверняка учёные той эпохи уже должны были постичь концепцию универсального закона.

— Знать универсальный закон тяготения, — подал голос со своего места ученик Тадзи, — это не то же самое, что понимать концепцию самого универсального закона. — Он был одним из многообещающих учеников, как и Хирива.

Хирива нахмурилась. — Нет... говорили, что Ньютона хвалили за открытие первого универсального закона. Ещё в его собственную эпоху. Так что это было известно. — Хирива замолчала. — Но самого Ньютона уже не было в живых. Был ли какой-то религиозный запрет на выдвижение новых универсальных законов? Они воздерживались из уважения к Ньютону или ждали, пока заговорит его призрак? Мне не совсем понятна мотивация науки Элд...

— Да уж, — пробормотал Тадзи со смешком в голосе, — тебе она действительно, совершенно не понятна.

Взгляд Джеффриссая был доброжелательным. — Хирива, дело не в религии, не в свинце в питьевой воде, у них не у всех был Альцгеймер, и они не сидели целыми днями за чтением веб-комиксов. Забудь этот список ужасов древних времён. Просто подумай в категориях когнитивных ошибок. В чём наука Элд могла мыслить неверно?

Хирива откинулась на спинку сиденья и вздохнула. — Сэнсэй, я правда не могу вообразить системный сбой, способный привести к такому.

— Это не была бы всего одна ошибка, — поправил её Тадзи. — Как говорится: ошибки не ходят поодиночке, они охотятся стаями.

— Но всё человечество? — удивилась Хирива. — Тридцать лет?

— Дело было не во всём человечестве, Хирива, — сказал Стирлин. Он выглядел старше остальных учеников и носил короткую бороду с проседью. — Возможно, лишь один из ста тысяч смог бы записать уравнение Шрёдингера по памяти. Так что это и было их первой и главной ошибкой — неспособность сконцентрировать свои силы.

— Избавь нас от пропаганды! — взгляд Джеффриссая внезапно стал яростным. — Вы здесь не для того, чтобы вербовать сторонников в Кооперативный заговор, господин политик! Не искажайте истину ради своей выгоды! Кажется, у вашего Заговора есть такое выражение: «сравнительное преимущество». Вы правда думаете, что призыв всего человечества — в том виде, в каком оно тогда существовало — к обсуждению квантовой физики хоть чем-то помог бы?

Стирлин даже не вздрогнул. — Возможно, и нет, сэнсэй, — спокойно ответил он. — Но если вы сравниваете ту эпоху с нынешней, этот фактор стоит учитывать.

Джеффриссай горизонтально повёл ладонью в воздухе — сделал жест «может быть», которым он обычно отметал аргументы верные, но не имеющие отношения к делу. — Это не то, что я назвал бы основной ошибкой. Для решения этой загадки не требовался миллиард физиков.

— Я могу представить себе более конкретные кошмары древности, — сказал Тадзи. — Тратить весь день на написание заявок на гранты. Преподавать студентам младших курсов, которые предпочли бы оказаться в любом другом месте. Необходимость публиковать по тридцать статей в год, чтобы получить постоянную должность...

— Но мы говорим не только о низкостатусных учёных, — заметила Инь с лёгкой дразнящей усмешкой. — Про Шрёдингера рассказывали, что он уединился на вилле на целый месяц со своей любовницей для вдохновения и вернулся оттуда с одноимённым уравнением. Мы считаем это знаменитым историческим триумфом нашей методологии. Некоторые физики Элд действительно понимали, как концентрировать мысленную энергию, и их статус вполне позволял им поступать так, если бы они захотели.

— Верно, — согласился Тадзи. — В конце концов, административное бремя — лишь общая помеха. Как и ответы вроде: «Они не были обучены теории вероятностей и не знали о когнитивных искажениях». Кажется, наш сэнсэй хочет услышать более конкретный ответ.

Джеффриссай ободряюще приподнял бровь. — Не отбрасывай ход своих мыслей так быстро, Тадзи, он начинает приближаться к сути. Какая система станет накладывать административное бремя на собственных людей?

— Система, которая не способна адекватно поддерживать своих людей, — ответил Стирлин. — Та, что не умеет ценить их труд.

— А-а, — протянул Джеффриссай. — Но есть один ученик, который пока не проронил ни слова. Бреннан?

Бреннан не вздрогнул. Он намеренно выдержал паузу — ровно такую, чтобы показать, что не напуган, — и затем произнёс: — Отсутствие прагматической мотивации, сэнсэй.

Джеффриссай слегка улыбнулся. — Поясни.

Какая система станет накладывать административное бремя на собственных людей? — спросил их сэнсэй. Другие ученики развивали свои собственные мысли. Бреннан же, державшийся в тени, мог уделить больше внимания тем немногим подсказкам, которые давал учитель. Статус новичка не всегда был недостатком — а его ещё задолго до того, как его приняли байесианцы, учили использовать любое доступное преимущество.

— Манхэттенский проект, — сказал Бреннан, — был запущен с конкретной технологической целью: создать оружие огромной силы в военное время. Но ошибка, которую наука Элд допустила в отношении квантовой физики, не имела непосредственных последствий для их технологий. Они были в замешательстве, но у них не было отчаянной потребности в ответе. Иначе окружающая их система сняла бы любое бремя с их попыток решить эту задачу. Наверняка в Манхэттенском проекте так и было — Тадзи? Ты знаешь?

Тадзи задумался. — Не все обременения, но я почти уверен, что они не писали заявок на гранты прямо посреди работы.

— Вот как, — произнёс Джеффриссай. Он сделал несколько шагов вперёд и остановился прямо перед партой Бреннана. — Ты думаешь, учёные Элд просто недостаточно старались. Потому что у их искусства не было военного применения? Довольно-таки сопернический взгляд на вещи, как по мне.

— Не обязательно, — спокойно ответил Бреннан. — Прагматизм — это тоже добродетель рациональности. Желаемое применение для более совершенной квантовой теории помогло бы учёным Элд во многих отношениях, не только в плане мотивации. Оно придало бы форму их любопытству и подсказало бы, что считать успехом, а что — неудачей.

Джеффриссай тихонько усмехнулся. — Не пытайся так усердно угадать, что мне хотелось бы услышать, Соперник. Твоё первое утверждение было ближе к моей скрытой цели; твоя о-очень-байесианская оговорка пролетела мимо... Фактор, который я имел в виду, Бреннан, заключается в том, что учёные Элд считали приемлемым тратить на решение проблемы тридцать лет. Весь их социальный процесс науки строился на том, чтобы прийти к истине в конце концов. Ошибочную теорию отбрасывали в конце концов — когда вырастало следующее поколение студентов, уже знакомых с альтернативой. Как говорится, работа заполняет всё время, отпущенное на неё. Но люди способны приходить к важным мыслям гораздо быстрее, чем за тридцать лет, если ожидают от себя скорости. — Джеффриссай внезапно опустил ладонь на подлокотник стула Бреннана. — Сколько у тебя есть времени, чтобы увернуться от брошенного ножа?

— Очень мало времени, сэнсэй!

— Меньше секунды! На тебя нападают двое противников! Сколько у тебя времени, чтобы угадать, кто из них опаснее?

— Меньше секунды, сэнсэй!

— Противники разделились и нападают на двух твоих возлюбленных! Сколько у тебя времени, чтобы решить, какую из них ты любишь по-настоящему?

— Меньше секунды, сэнсэй!

— Новый аргумент показывает несостоятельность твоей драгоценной теории! Сколько времени тебе нужно, чтобы изменить своё мнение?

— Меньше секунды, сэнсэй!

— НЕВЕРНО! НЕ ДАВАЙ МНЕ НЕПРАВИЛЬНЫЙ ОТВЕТ ТОЛЬКО ПОТОМУ, ЧТО ОН УКЛАДЫВАЕТСЯ В УДОБНЫЙ ШАБЛОН И КАЖЕТСЯ, ЧТО Я ЭТОГО ОТ ТЕБЯ ЖДУ! Сколько времени это занимает на самом деле, Бреннан?

Спина Бреннана покрылась потом, но он остановился и действительно задумался —

— ОТВЕЧАЙ, БРЕННАН!

— Нет, сэнсэй! Я ещё не закончил думать, сэнсэй! Ответ был бы преждевременным! Сэнсэй!

— Очень хорошо! Продолжай! Но только не тридцать лет!

Бреннан глубоко вздохнул, упорядочивая мысли. Наконец он произнёс: — Реалистично говоря, сэнсэй, в лучшем случае я сразу увижу проблему, применю дисциплину приостановки суждения, попытаюсь заново собрать все свидетельства, прежде чем продолжать, и, в зависимости от того, насколько я был эмоционально привязан к теории, использую технику кризиса веры, чтобы гарантировать, что действительно смогу принять любую из сторон. Так что как минимум пять минут, а возможно, до одного часа.

— Хорошо! На этот раз ты действительно подумал! Думай так каждый раз! Ломай шаблоны! Во времена науки Элд, Бреннан, для грантовых агентств было обычным делом тратить по шесть месяцев на рассмотрение заявки. Они позволяли себе тратить столько времени! Твоя оценка зависит от твоей скорости, Бреннан! Вопрос не в том, придёшь ли ты к этому в конце концов! Любой может докопаться до истины за пять тысяч лет! Тебе нужно двигаться быстрее!

— Да, сэнсэй!

— А теперь, Бреннан, ты только что узнал что-то новое?

— Да, сэнсэй!

— Сколько времени у тебя ушло на то, чтобы узнать это новое?

Тут выбор был довольно произвольным... — Меньше минуты, сэнсэй, если считать от границы, которая кажется наиболее очевидной.

— Меньше минуты, — повторил Джеффриссай. — Тогда, Бреннан, сколько, по-твоему, должно требоваться времени на решение крупной научной проблемы, если не тратить время впустую?

Вот уж действительно вопрос с подвохом — краше Бреннан и не слыхивал. Невозможно было угадать, какой отрезок времени держит в голове Джеффриссай — что сэнсэй сочтёт слишком долгим, а что — слишком коротким. А значит, единственным выходом было попытаться нащупать подлинную истину; это давало ему защиту честности — пусть и слабую. — Один год, сэнсэй?

— Как думаешь, можно ли сделать это за один месяц, Бреннан? В случае, предположим, когда у тебя в принципе уже есть достаточно экспериментальных данных для определения ответа, но не настолько много, чтобы ты мог позволить себе ошибаться при их интерпретации.

И снова — никак не угадать, какого ответа может хотеть... — Один месяц кажется мне нереалистично коротким сроком, сэнсэй.

— Коротким сроком? — недоверчиво переспросил Джеффриссай. — Сколько минут в тридцати днях? Хирива?

— Сорок три тысячи двести, сэнсэй, — ответила она. — Если исходить из шестнадцати часов бодрствования в сутки и ежедневного сна, то двадцать восемь тысяч восемьсот минут.

— Предположим, Бреннан, что требуется целых пять минут, чтобы додуматься до какой-то оригинальной мысли самому, а не узнать её от кого-то другого. Неужели даже крупная научная проблема требует пяти тысяч семисот шестидесяти отдельных озарений?

— Признаться, сэнсэй, — медленно произнёс Бреннан, — я никогда раньше не думал об этом в таком ключе... Но неужели вы утверждаете, что это действительно реалистичный уровень продуктивности?

— Нет, — сказал Джеффриссай, — но точно так же нереалистично думать, будто для решения одной проблемы требуется пять тысяч семьсот шестьдесят озарений. И да, такое уже бывало.

Джеффриссай отступил назад и доброжелательно улыбнулся. Все ученики в комнате напряглись; они знали эту улыбку. «Хотя никто из вас не угадал именно тот ответ, который я имел в виду, тем не менее ваши ответы были столь же разумны, как и мой. За исключением, боюсь, ответа Стирлина. Даже ответ Хиривы не был полностью ошибочным: в то время формулирование новых теорий считалось священным долгом, закреплённым за людьми с высоким статусом, поскольку количество находящихся в обращении проблем было ограничено. Но ответ Бреннана особенно интересен, и я склонен проверить его теорию мотивации».

Чёрт подери, — мысленно произнёс Бреннан. Джеффриссай жестом приглашал Бреннана встать перед классом.

Когда Бреннан поднялся, Джеффриссай аккуратно уселся в его кресло.

— Бреннан-сэнсэй, — сказал Джеффриссай, — у вас есть пять минут, чтобы придумать что-то потрясающе гениальное о провале науки Элд в квантовой физике. Что же касается остальных, то наша задача — выжидающе на вас смотреть. Могу лишь представить, как неловко вам будет, если вы не придумаете ничего путного.

Мерзавец. Бреннан не стал говорить этого вслух. На лице Тадзи читалось некоторое сочувствие; Стирлин держался в стороне от этой игры; Инь же смотрела на него с сардоническим интересом. Хуже того, Хирива действительно выжидающе смотрела на него, полагая, что он примет этот вызов. А Джеффриссай таращил глаза, ожидая от гуру слов мудрости. Иди ты к чёрту, сэнсэй.

Бреннан не паниковал. Это было очень, очень, очень далеко от самой пугающей ситуации, в которой он когда-либо оказывался. Ему потребовалось мгновение, чтобы решить, как именно думать, а затем он начал думать.

Спустя четыре минуты и тридцать секунд Бреннан заговорил. (В подобных вещах крылось своего рода искусство: раз уж всё равно приходится это делать, то пусть это выглядит легко.)

— Одна мудрая женщина, — сказал Бреннан, — как-то сказала мне, что разумнее всего считать себя в прошлом безнадёжными дураками — видеть в тех, кем мы когда-то были, круглых идиотов. Я не обязательно сам так считаю, но именно это она мне сказала, и в этом есть не просто доля истины. Пока мы ищем оправдания для прошлого, пытаясь выставить его в лучшем свете, уважая его, мы не можем совершить решительный разрыв. Мне пришло в голову, что для человеческих цивилизаций это правило может быть точно таким же. Поэтому я попробовал оглянуться назад и взглянуть на учёных Элд как на обыкновенных дураков.

— Которыми они не были, — вставил Джеффриссай.

— Которыми они не были, — продолжил Бреннан. — По уровню чистого интеллекта они, без сомнения, превосходили меня. Но мне пришло в голову, что трудности в понимании того, где учёные Элд допустили ошибку, могли крыться в чрезмерном уважении к древним и легендарным именам. И это действительно привело к озарению.

— Довольно предисловий, Бреннан, — сказал Джеффриссай. — Если вы пришли к озарению, изложите его.

— Учёных Элд не учили... — Бреннан запнулся. — Нет, «необученные» — неподходящее слово. Их готовили не для тех задач. В те времена не существовало никаких Заговоров, никаких тайных истин; как только учёные Элд решали крупную проблему, они публиковали решение для всего мира и друг для друга. По-настоящему пугающие и запутанные открытые проблемы оказывались крайне редким ресурсом и исчерпывались в тот же миг, когда их решали. Поэтому подготовить исследователей Элд наводить порядок в научном хаосе было невозможно. Их обучали чему-то другому — я не уверен чему именно...

— Их учили работать с научными знаниями, которые уже были открыты, — сказал Тадзи. — Для преподавателей Элд и без того было достаточно сложной задачей научить студентов использовать существующие знания или следовать уже известным методологиям; это всё, что стремились передать преподаватели науки Элд.

Бреннан кивнул. — А ведь это совсем другое дело, нежели создавать собственную, принципиально новую науку. Учёные Элд, столкнувшись с проблемами квантовой теории, возможно, никогда прежде не испытывали подобного страха — смятения от незнания. Учёные Элд могли преждевременно хвататься за неудовлетворительные ответы просто потому, что привыкли работать со стройным, общепринятым сводом знаний.

— Хорошо, Бреннан, — пробормотал Джеффриссай.

— Но главное, — продолжил Бреннан, — учёный Элд не мог потренироваться на реальной проблеме, с которой столкнулись создатели квантовой физики — проблеме преодоления глубокого замешательства. Такое случалось раз в жизни, да и то если везло, и, как заметила Хирива, Ньютона рядом уже не было. Так что хотя физики Элд, которые напортачили с квантовой теорией, не были глупыми людьми, они в самом буквальном смысле оставались дилетантами, импровизируя на ходу в процессе смены парадигмы.

— К тому же без теории вероятностей, — заметила Хирива. — Так что любой, кто действительно преуспел бы в решении этой проблемы, понятия не имел бы, как именно ему это удалось. И не смог бы передать этот опыт другим, разве что в самых общих чертах.

— Да, — подтвердил Стирлин. — И это была лишь горстка людей, которые вообще могли взяться за эту проблему без всякой подготовки; именно их имена и дошли до нас. Горстка людей, совершивших по несколько открытий каждый. Этого было недостаточно для поддержания научного сообщества. Каждому учёному Элд, приступающему к очередной смене парадигмы, приходилось заново открывать правила игры с нуля.

Джеффриссай поднялся из-за стола Бреннана. — Приемлемо, Бреннан. На самом деле, вы меня удивили. Мне нужно будет поразмыслить над этим вашим методом. — Джеффриссай подошёл к двери класса, затем обернулся: — Тем не менее, я имел в виду как минимум один другой крупный изъян науки Элд, который никто из вас не назвал. Завтра я рассчитываю получить список возможных изъянов. И рассчитываю увидеть в этом списке тот изъян, который я имею в виду. У вас есть 480 минут, не считая времени на сон. Я вижу здесь пятерых. Для решения этой задачи потребуется не более 480 озарений в сумме и не более 96 последовательных озарений.

И Джеффриссай вышел из класса.

*