Рассмотрим (в очередной раз) аристотелевское представление о категориях. Представим, что перед нами некий объект со свойствами A, B, C, D и E — или, по крайней мере, он выглядит Е-подобно.

ФРЕД: «То есть вон та штука синяя, круглая, пушистая и...»

Я: «В аристотелевской логике не должно иметь значения, что это за свойства или как я их называю. Поэтому я просто использую буквы».

Затем я изобретаю аристотелевскую категорию «зава», которая описывает те объекты, все те объекты и только те объекты, которые обладают свойствами A, C и D.

Я: «Объект 1 — это зава, B и E».

ФРЕД: «И еще он синий — в смысле, A, — верно?»

Я: «Это подразумевается, когда я говорю, что он зава».

ФРЕД: «И всё-таки я бы хотел, чтобы ты сказал это явно».

Я: «Хорошо. Объект 1 — это A, B, зава и E».

Затем я добавляю еще одно слово, «йоки», которое описывает все и только те объекты, которые обладают свойствами B и E; и слово «ксиппо», описывающее все и только те объекты, которые обладают свойством E, но не D.

Я: «Объект 1 — это зава и йоки, но не ксиппо».

ФРЕД: «Погоди, он светится? В смысле, он E?»

Я: «Да. На основе имеющейся информации это единственно возможный вариант».

ФРЕД: «Я бы предпочёл, чтобы ты проговорил это прямо».

Я: «Ладно: Объект 1 — это A, зава, B, йоки, C, D, E и не ксиппо».

ФРЕД: «Потрясающе! И ты можешь всё это сказать, просто взглянув?»

Впечатляет, правда? Давайте изобретем еще больше новых слов: «боло» — это A, C и йоки; «мун» — это A, C и ксиппо; а «мерлакдониан» — это боло и мун.

Бессмысленная путаница? Я тоже так думаю. Давайте заменим ярлыки их определениями:

«Зава, B и E» превращается в [A, C, D], B, E

«Боло и A» превращается в [A, C, [B, E]], A

«Мерлакдониан» превращается в [A, C, [B, E]], [A, C, [E, ¬D]].

И главное, что нужно помнить об аристотелевском представлении о категориях, это то, что [A, C, D] — это и есть вся информация, содержащаяся в слове «зава». Дело не просто в том, что я могу менять ярлык, а в том, что я могу прекрасно обходиться вообще без ярлыков — правила для аристотелевских классов работают исключительно со структурами вроде [A, C, D]. Называть одну из этих структур «зава» или навешивать на нее любой другой ярлык — это человеческое удобство (или неудобство), которое не имеет ни малейшего значения для аристотелевских правил.

Предположим, слово «человек» определяется как смертное двуногое без перьев. Тогда классический силлогизм принял бы следующий вид:

Все [смертные, ¬перья, двуногие] смертны.

Сократ — это [смертный, ¬перья, двуногий].

Следовательно, Сократ смертен.

Теперь этот подвиг мысли выглядит куда менее впечатляюще, не правда ли?

Здесь иллюзия вывода возникает из-за ярлыков, которые скрывают посылки и претендуют на новизну в заключении. Замена ярлыков определениями разоблачает эту иллюзию, обнажая эмпирическую бесполезность тавтологии. Вы никогда не сможете утверждать, что Сократ — это [смертный, ¬перья, двуногий], пока не пронаблюдаете, что он смертен.

Существует идея, которую — как вы, возможно, заметили — я терпеть не могу: «слово можно определять как угодно». Эта идея восходит к аристотелевскому понятию категорий; ведь если следовать аристотелевским правилам строго и безупречно — чего люди никогда не делают (Аристотель прекрасно знал, что Сократ человек, хотя это и не было обосновано его правилами), — так вот, если бы некая воображаемая нечеловеческая сущность следовала этим правилам неукоснительно, она бы никогда не пришла к противоречию. Впрочем, она бы вообще мало к чему пришла: она бы не смогла утверждать, что Сократ — это [смертный, ¬перья, двуногий], пока не пронаблюдала бы, что он смертен.

Но дело даже не в том, что ярлыки в аристотелевской системе произвольны, а в том, что аристотелевская система прекрасно работает вообще без каких-либо ярлыков — она штампует точно такой же поток тавтологий, просто они выглядят куда менее впечатляюще. Ярлыки нужны лишь для того, чтобы создавать иллюзию вывода.

Так что если уж вам и нужно какое-то аристотелевское изречение, то оно должно гласить не «я могу определять слово как мне угодно» и даже не «определение слова никогда не имеет последствий», а скорее: «Определениям не нужны слова».

*