«Если дерево падает в лесу и никто этого не слышит, издает ли оно звук?» Я помню, как на эту тему разгорелся настоящий спор — совершенно наивный спор, который и близко не подходил к субъективизму Беркли. Просто:

— Оно издает звук, как и любое другое падающее дерево!

— Но как может существовать звук, которого никто не слышит?

Стандартная рационалистическая точка зрения заключается в том, что первый человек говорит так, будто «звук» означает акустические колебания воздуха; второй же — будто «звук» означает слуховое ощущение в мозгу. Если спросить: «Есть ли акустические колебания?» или «Есть ли слуховые ощущения?», ответ сразу станет очевиден. И значит, спор на самом деле идет об определении слова «звук».

Я считаю, что этот стандартный анализ в целом верен. Давайте примем его в качестве предпосылки и спросим: почему люди вообще ввязываются в подобные споры? Какова лежащая в их основе психология?

Ключевая идея программы исследований эвристик и когнитивных искажений состоит в том, что ошибки зачастую раскрывают механизмы мышления гораздо лучше, чем правильные ответы. Жаркий спор о том, издает ли звук дерево, падающее в безлюдном лесу, традиционно считается ошибкой.

Так какое же устройство разума соответствует этой ошибке?

В «Замаскированных запросах» я описал задачу классификации блэггов и рубов, в которой Сьюзен, старший сортировщик, объясняет, что ваша работа состоит в том, чтобы сортировать поступающие с конвейера предметы, складывая синие яйца, или «блэгги», в один контейнер, а красные кубы, или «рубы», — в контейнер для рубов. Как выясняется, дело в том, что блэгги содержат мелкие самородки ванадиевой руды, а рубы — мелкие кусочки палладия, и то и другое имеет промышленную ценность.

Вот только около 2% синих яйцевидных предметов вместо этого содержат палладий. Так что если вы найдете синий яйцевидный предмет, содержащий палладий, стоит ли называть его «рубом»? Вы всё равно положите его в контейнер для рубов — почему бы не назвать его «рубом»?

Но когда вы выключаете свет, почти все блэгги слабо светятся в темноте. И синие яйцевидные предметы, содержащие палладий, светятся в темноте с той же вероятностью, что и любые другие синие яйцевидные предметы.

Поэтому, если вы находите синий яйцевидный предмет, содержащий палладий, и спрашиваете: «Блэгг ли это?», ответ зависит от того, для чего этот ответ вам нужен. Если вы спрашиваете: «В какой контейнер отправить этот предмет?», вы действуете так, будто это руб. Но если вы спрашиваете: «Будет ли он светиться, если я выключу свет?», ваш прогноз будет таким, будто это блэгг. В одном случае вопрос «Блэгг ли это?» заменяет собой замаскированный запрос «В какой контейнер его положить?». В другом — вопрос «Блэгг ли это?» заменяет собой замаскированный запрос «Будет ли он светиться в темноте?».

Теперь предположим, что перед вами синий яйцевидный предмет, содержащий палладий; и вы уже заметили, что он покрыт шерстью, гибкий, непрозрачный и светится в темноте.

Это дает ответ на каждый запрос, регистрирует каждый из представленных наблюдаемых признаков. Замаскированному запросу больше нечего замещать.

Так почему же у кого-то может возникнуть желание продолжать спорить о том, является ли этот предмет на самом деле блэггом?

Рисунок 162.1. Сеть 1

Рисунок 162.2. Сеть 2

Эти диаграммы из статьи «Нейронные категории» показывают две разные нейронные сети, которые могут использоваться для ответов на вопросы о блэггах и рубах. У Сети 1 (рисунок 162.1) есть ряд недостатков — например, потенциально нестабильное/хаотичное поведение или необходимость в O(N²) связей, — однако структура Сети 1 обладает одним важным преимуществом перед Сетью 2: каждый элемент в этой сети соответствует проверяемому запросу. Если вы наблюдаете все наблюдаемые признаки, фиксируя каждое значение, в сети не остается лишних элементов.

Сеть 2 (рисунок 162.2), однако, гораздо лучше подходит на роль того, как примерно устроен человеческий мозг: она быстрая, экономичная, масштабируемая — и имеет дополнительный «висящий» элемент в центре, уровень активации которого все еще может меняться даже после того, как мы пронаблюдали каждый из окружающих узлов.

То есть даже после того, как вы узнали, синий предмет или красный, яйцо или куб, покрыт шерстью или гладкий, светлый или темный, содержит он ванадий или палладий, всё равно ощущается, будто остался нерешенный, оставшийся без ответа вопрос: но блэгг ли это на самом деле?

Обычно в нашем повседневном опыте акустические колебания и слуховые ощущения идут рука об руку. Но дерево, падающее в безлюдном лесу, разрушает эту привычную связь. И даже после того, как вы узнали, что падающее дерево создает акустические колебания, но не слуховые ощущения, всё равно ощущается, будто остался нерешенный вопрос: издало ли оно звук?

Мы знаем, где находится Плутон и куда он движется; мы знаем форму Плутона и его массу — но планета ли это?

Но помните: когда вы смотрите на Сеть 2 в том виде, в каком я её здесь представил, вы видите алгоритм снаружи. Люди не думают про себя: «Должен ли сработать центральный элемент или нет?» — точно так же, как вы не думаете: «Должен ли сработать нейрон № 12 234 320 242 в моей зрительной коре или нет?»

Требуются сознательные усилия, чтобы представить свой мозг со стороны — и даже тогда вы не видите свой реальный мозг; вы воображаете то, что, как вы думаете, там находится. Хотелось бы надеяться, что эти представления основаны на науке, но в любом случае у вас нет прямого доступа к структуре нейронных сетей посредством интроспекции. Вот почему древние греки не изобрели вычислительную нейробиологию.

Когда вы смотрите на Сеть 2, вы видите её снаружи; но то, как эта структура нейронной сети ощущается изнутри — если вы сами и есть мозг, работающий по этому алгоритму, — заключается в том, что даже зная каждую характеристику объекта, вы всё равно ловите себя на вопросе: «Но блэгг это или нет?»

Преодолеть эту пропасть невероятно трудно, и я видел, как она ставит людей в тупик. Потому что мы инстинктивно не воспринимаем свою интуицию как «интуицию» — мы просто видим её как окружающий мир. Когда вы смотрите на зелёную чашку, вы не думаете о том, что видите картинку, реконструированную в вашей зрительной коре — хотя это и есть то, что вы видите, — вы просто видите зелёную чашку. Вы думаете: «Надо же, эта чашка зелёная», а не «Изображение этой чашки в моей зрительной коре — зелёное».

Точно так же, когда люди спорят о том, издаёт ли звук падающее дерево или является ли Плутон планетой, они не осознают, что спорят о том, должна ли активироваться определённая категоризация в их нейронных сетях. Им кажется, что дерево либо издаёт звук, либо нет.

Мы знаем, где находится Плутон и куда он движется; мы знаем форму Плутона и его массу — но является ли он планетой? И да, были люди, которые говорили, что это спор об определениях — но даже такой взгляд характерен для Сети 2, поскольку в этом случае вы спорите о том, как должен быть подключён центральный элемент. Если бы ваш разум был устроен по принципу Сети 1, вы бы не сказали: «Это зависит от того, как определить слово „планета“», вы бы просто сказали: «Учитывая, что мы знаем орбиту Плутона, его форму и массу, здесь больше не о чем спрашивать». Или, точнее, именно так это бы ощущалось — ощущалось бы, будто никаких вопросов больше не осталось — будь вы разумом, устроенным по принципу Сети 1.

Прежде чем вы сможете подвергнуть сомнению свою интуицию, вы должны осознать, что то, на что смотрит ваш мысленный взор, и есть интуиция — некий когнитивный алгоритм, наблюдаемый изнутри, — а не непосредственное восприятие Того, Как Всё Обстоит На Самом Деле.

Люди, как мне кажется, цепляются за свою интуицию не столько потому, что верят в абсолютную надёжность своих когнитивных алгоритмов, сколько потому, что не могут увидеть в своей интуиции то, как их когнитивные алгоритмы выглядят изнутри.

И поэтому любые ваши слова о том, как встроенный когнитивный алгоритм даёт сбой, в итоге противопоставляются их непосредственному восприятию Того, Как Всё Обстоит На Самом Деле — и отбрасываются как заведомо ложные.

*