Человек, глядя на мир природы, видит тысячекратную целесообразность. Ноги кролика, созданные и сочленённые для бега; челюсти лисы, созданные и сочленённые для того, чтобы рвать плоть. Но то, что вы видите, — это не совсем то, что есть на самом деле...

В додарвиновские времена причина всей этой кажущейся целесообразности была величайшей загадкой для науки. Божисты твердили: «Это дело рук Бога» — ведь за каждое упоминание слова «Бог» в предложении начисляется 50 бонусных очков. Но, возможно, я несправедлив. В додарвиновскую эпоху эта гипотеза выглядела куда более разумной. Найдите в пустыне часы, говорил Уильям Пейли, и вы сможете сделать вывод о существовании часовщика.

Но когда вы смотрите на всю кажущуюся целесообразность в природе, а не выбираете лишь удобные примеры, вы начинаете замечать вещи, которые не вписываются в иудео-христианскую концепцию единого благого Бога. Лисы кажутся отлично спроектированными для ловли кроликов. Кролики кажутся отлично спроектированными для бегства от лисиц. Творцу никак не удавалось принять окончательное решение?

Когда я проектирую тостер, я не делаю одну деталь, которая пытается подать ток на спирали, и вторую, которая пытается этому помешать. Это было бы пустой тратой сил. Кто спроектировал экосистему с её хищниками и жертвами, вирусами и бактериями? Даже кактус, который, казалось бы, отлично приспособлен для того, чтобы обеспечивать пустынных животных водой и плодами, утыкан неудобными колючками.

Экосистема выглядела бы куда более осмысленной, если бы она была спроектирована не единым «Кто», а создана целым сонмом божеств — скажем, из индуистского или синтоистского пантеонов. Это легко объясняет как повсеместную целесообразность, так и повсеместные конфликты: действовало не одно божество, и зачастую они мешали друг другу. И лиса, и кролик были кем-то спроектированы, но разными, соперничающими богами. Интересно, обращал ли кто-нибудь внимание на то, какое прекрасное доказательство превосходства индуизма над христианством здесь кроется? Скорее всего, нет.

Точно так же иудео-христианский Бог считается благодетельным — ну, в каком-то смысле. И всё же значительная часть природной целесообразности кажется откровенно жестокой. Изучение наездников навело Дарвина на мысль о нестандартном Создателе, ведь их парализующие уколы сохраняют добычу живой, чтобы её пожирали личинки: «Я не могу убедить себя в том, — писал Дарвин, — что благодетельный и всемогущий Бог намеренно создал наездников с явным намерением, чтобы они кормились внутри живых тел гусениц, или чтобы кошка играла с мышами».¹ Интересно, отмечал ли кто-то из мыслителей прошлого, какое замечательное доказательство в пользу манихейства против монотеизма дает этот факт?

К настоящему моменту мы все знаем развязку: достаточно просто сказать «эволюция».

Боюсь, именно так некоторые люди и воспринимают «научное» объяснение — как некую волшебную фабрику целесообразности в природе. Ранее я уже обсуждал случай со Шторм из фильма «Люди Икс», которая всего за одну мутацию получает способность метать молнии. Почему? Ну, просто существует штука под названием «эволюция», которая каким-то образом накачивает природу целесообразностью, а изменения происходят посредством «мутаций». И если Шторм претерпит по-настоящему крупную мутацию, её организм перестроится так, чтобы метать молнии. Радиоактивность — популярный источник суперсил: радиация вызывает мутации, значит, более мощное излучение вызывает более мощные мутации. Железная логика.

Но эволюция не позволяет проникать в природу какой угодно целесообразности. Именно поэтому эволюция так успешна как эмпирическая гипотеза. Если бы эволюционная биология могла объяснить устройство тостера, а не только дерева, грош бы ей был цена. Теория эволюции — это гораздо больше, чем просто указать пальцем на природу и сказать: «Теперь целесообразность разрешена!» или «Это сделала эволюция!». Сила теории не в том, что она разрешает, а в том, что она запрещает; если вы можете придумать одинаково убедительное объяснение для любого исхода, ваши знания равны нулю.

«Многие далекие от биологии люди, — заметил Джордж Уильямс, — думают, что погремушка на хвосте гремучей змеи растет ради их собственного блага».² Мимо! Такой вид целесообразности не допускается. Эволюция работает иначе: она не впускает случайные вспышки целесообразности, перекраивая один вид на благо случайного адресата.

Двигателем эволюции служит систематическая корреляция между различными способами, которыми разные гены строят организмы, и тем, сколько копий этих генов попадает в следующее поколение. Чтобы на хвостах гремучих змей выросли погремушки, гены, отвечающие за рост погремушек, должны встречаться всё чаще и чаще в каждом последующем поколении. (На самом деле — гены, отвечающие за постепенное усложнение погремушек, но если я начну описывать все тонкости и оговорки эволюционной биологии, мы действительно застрянем здесь на весь день.)

Не существует никакой Феи Эволюции, которая обозревала бы текущее состояние природы, решала, что было бы «отличной идеей», и выбирала бы повышение частоты генов, строящих погремушки.

Полагаю, именно на этом моменте многие люди и спотыкаются в эволюционной биологии. Они понимают, что «полезные» гены распространяются шире, но «полезность» позволяет просочиться целесообразности любого рода. Они не верят в существование Феи Эволюции, но при этом рассуждают о том, какие гены будут «полезными», словно ген гремучей змеи может «помочь» тем, кто гремучей змеей не является.

Ключевое осознание состоит в том, что никакой Феи Эволюции не существует. Нет никакой внешней силы, решающей, какие гены следует продвигать. Всё, что происходит, происходит благодаря самим генам.

Гены, отвечающие за построение (постепенно улучшающихся) погремушек, должны были каким-то образом стать более частыми в генофонде гремучих змей благодаря самой погремушке. В данном случае это произошло, вероятно, потому, что змеи с лучшими погремушками выживают чаще — а не потому, что они успешнее спариваются или их братья более успешно размножаются, и так далее.

Возможно, хищники остерегаются погремушек и не наступают на змею. А может быть, погремушка отвлекает внимание от головы змеи. (Как предполагает Джордж Уильямс: «Исход схватки между собакой и гадюкой во многом зависит от того, схватит ли собака рептилию сначала за голову или за хвост».)

Но это всего лишь змеиная погремушка. Существуют гораздо более сложные способы, которыми ген может способствовать увеличению частоты своих копий в следующем поколении. У вашего брата или вашей сестры — половина ваших генов. Ген, который жертвует одной единицей ресурсов, чтобы одарить тремя единицами ресурсов брата, может продвигать свои копии, жертвуя одним из созданных им организмов. (Если вы действительно хотите узнать все подробности и оговорки, купите книгу по эволюционной биологии; царского пути здесь нет.)

Главное заключается в том, что эффект гена должен приводить к тому, чтобы копии этого гена становились более частыми в следующем поколении. Нет никакой Феи Эволюции, вмешивающейся извне. Нет ничего, что решало бы, будто некоторые гены «полезны» и потому должны увеличивать свою частоту. Это просто причина и следствие, берущие начало в самих генах.

Это объясняет странную, полную внутренних противоречий целесообразность Природы и её частую жестокость. Это объясняет происходящее даже лучше, чем полчища синтоистских божеств.

Почему столь большая часть Природы воюет с другими её частями? Потому что нет единой Эволюции, направляющей весь процесс. Существует столько же различных «эволюций», сколько размножающихся популяций. Гены кроликов становятся более или менее частыми в популяциях кроликов. Гены лисиц становятся более или менее частыми в популяциях лисиц. Гены лисиц, создающие лис, которые ловят кроликов, оставляют больше своих копий в следующем поколении. Гены кроликов, создающие кроликов, которые убегают от лис, естественным образом оказываются более распространенными в следующем поколении кроликов. Отсюда и выражение «естественный отбор».

Почему Природа жестока? Вы, человек, можете посмотреть на осу-наездника и решить, что поедать свою добычу заживо — это жестоко. Вы можете решить, что если уж вы собираетесь есть свою добычу живьем, то могли бы иметь хоть каплю приличия и избавить её от боли. Осе почти ничего не стоило бы не просто парализовать добычу, но и обезболить её. Или как насчет старых слонов, которые умирают от голода, когда у них выпадает последний комплект зубов? Эти слоны всё равно больше не будут размножаться. Чего бы стоило эволюции — точнее, эволюции слонов — сделать так, чтобы слон умирал сразу же, а не медленно и в муках? Чего бы стоило эволюции обезболить слона или подарить ему приятные сны перед смертью? Ничего; этот слон в любом случае не принесет больше или меньше потомства.

Если бы вы разговаривали с другим человеком, пытаясь разрешить конфликт интересов, вы были бы в выгодной позиции для переговоров — вам было бы легко его убедить. Ведь это стоит так мало — обезболить добычу, дать слону умереть без мучений! Пожалуйста, сделай это, будь так любезен... гм...

Но спорить не с кем.

Люди придумывают свои обоснования: сначала определяют, чего они хотят, одним способом, а затем обосновывают это другим. Не существует Феи Эволюции Слонов, которая пыталась бы (а) выяснить, что лучше для слонов, а затем (б) придумать, как обосновать это перед Эволюционным Смотрителем, который (в) не хочет снижения репродуктивной приспособленности, но (г) готов согласиться с идеей безболезненной смерти, пока это не наносит реального вреда генам.

В этой системе вообще нет никого, кто выступал бы защитником слонов.

Люди, которых часто глубоко волнует благополучие животных, могут очень убедительно доказывать, что те или иные проявления милосердия ничуть не повредили бы репродуктивной приспособленности. К сожалению, эволюция слонов не пользуется подобным алгоритмом; она не отбирает добрые гены, в пользу полезности которых для репродуктивной приспособленности можно привести правдоподобные доводы. Всё просто: гены, которые копируются чаще, становятся более распространенными в следующем поколении. Как вода, текущая под уклон, — и столь же благожелательно.

Человек, обозревая Природу, начинает думать обо всех способах, какими мы могли бы сконструировать организмы. И затем мы склонны подыскивать рациональные объяснения тому, почему наши улучшения конструкции повысили бы репродуктивную приспособленность — чистый политический инстинкт, попытка продвинуть свой любимый вариант, выдав его за соответствующий излюбленному обоснованию босса.

В итоге биологи-эволюционисты-любители строят самые разные прекрасные и совершенно ошибочные прогнозы. Потому что биологи-любители подводят свой итог — и, что еще важнее, помещают свое предсказание в пространство гипотез — с помощью иного алгоритма, нежели тот, который использует эволюция для подведения своих итогов.

Человек-инженер спроектировал бы человеческие вкусовые рецепторы так, чтобы они измеряли, сколько у нас есть каждого питательного вещества и сколько нам требуется. Когда жиров не хватало, миндаль или чизбургеры казались бы невероятно вкусными. Но если бы вы начали полнеть или если бы вам не хватало витаминов, самым вкусным казался бы салат-латук. Но не существует Феи Эволюции Человека, которая бы разумно планировала наперед и создала общую систему на любой случай жизни. Надежным инвариантом среды обитания предков человека было то, что калорий всегда не хватало. Поэтому гены, носители которых обожали калории, становились более частыми. Как вода, текущая под уклон.

Мы — просто живое воплощение истории того, какие организмы в действительности выжили и дали потомство, а не того, каким организмам разумно следовало бы выжить и дать потомство.

Человеческая сетчатка устроена шиворот-навыворот: светочувствительные клетки находятся сзади, а нервы выходят спереди и тянутся назад сквозь сетчатку в мозг. Отсюда слепое пятно. Инженеру-человеку это кажется просто глупым — тем более что у других организмов в ходе независимой эволюции развилась «правильно» ориентированная сетчатка. Почему бы не перепроектировать сетчатку?

Проблема в том, что ни одна отдельная мутация не перестроит всю сетчатку разом. Человек-инженер может перепроектировать несколько частей одновременно или планировать изменения наперед. Но если одна мутация ломает какую-то жизненно важную часть организма, уже не имеет значения, какую чудесную надстройку над ней могла бы соорудить Фея, — организм погибает, а частота гена падает.

Если развернуть клетки сетчатки без одновременного перепрограммирования нервов и зрительного кабеля, система в целом не заработает. И неважно, что с точки зрения Феи или инженера-человека это шаг вперед на пути к перепроектированию сетчатки. Организм слеп. У эволюции нет предвидения, это просто застывшая история того, какие организмы в действительности размножились. Эволюция так же слепа, как наполовину перестроенная сетчатка.

«Найдите часы в пустыне, — говорил Уильям Пейли, — и вы сможете сделать вывод о существовании часового мастера». Когда-то были те, кто это отрицал и считал, что жизнь возникла «сама собой», без всякой нужды в процессе оптимизации, а мыши самозарождаются в соломе и грязных рубахах.

Если спросить, кто был более прав — теологи, отстаивавшие Бога-Творца, или интеллектуально неудовлетворенные атеисты, утверждавшие, что мыши зарождаются самопроизвольно, — то победителями придется признать теологов: эволюция — это не Бог, но она ближе к Богу, чем к чистой случайной энтропии. Мутации случайны, но отбор неслучаен. Это не значит, что какая-то разумная Фея вмешивается и делает выбор. Это значит, что между геном и тем, как часто организм размножается, существует ненулевая статистическая корреляция. За несколько миллионов лет эта ненулевая статистическая корреляция складывается во что-то невероятно мощное. Это не бог, но это гораздо ближе к богу, чем к «снегу» на экране телевизора.

Во многих отношениях эволюция подобна теологии. «Боги должны онтологически отличаться от творений, — сказал Дэмиен Бродерик, — иначе они не стоят и той бумаги, на которой о них написано». И действительно, Ваятель Жизни сам по себе творением не является. Эволюция бестелесна, как иудео-христианское божество. Вездесуща в Природе, имманентна падению каждого листа. Обширна, как поверхность планеты. Возрастом в миллиарды лет. Сама по себе не сотворенная, естественным образом возникающая из структуры физики. Разве всё это не звучит как то, что вполне можно было бы сказать о Боге?

И все же у этого Создателя нет разума, как нет и тела. С человеческой точки зрения, плоды его трудов в некотором отношении спроектированы невероятно скверно. Он внутренне разделен. И самое главное, он совсем не добр.

В каком-то смысле Дарвин открыл Бога — Бога, который не совпал с теологическими шаблонами и потому остался непризнанным. Если бы Дарвин обнаружил, что жизнь создана разумным творцом — бестелесным разумом, который любит нас и испепелит молнией, посмей мы утверждать обратное, — люди бы воскликнули: «Боже мой! Да это же Бог!»

Но вместо этого Дарвин открыл странного, чуждого Бога — не уютно-«непостижимого», а действительно, по-настоящему отличающегося от нас. Эволюция — не Бог, но будь она богом, это был бы не Иегова. Это был бы Азатот Говарда Лавкрафта — слепой безумный бог, хаотично бормочущий в самом центре бытия под тонкий монотонный писк флейт.

Что и можно было предсказать, если бы вы действительно всмотрелись в Природу.

Вот и грош цена заявлениям некоторых верующих о том, что они верят в некое неопределенное божество, вероятность существования которого соответственно высока. Любой, кто действительно верил бы в неопределенное божество, узнал бы своего странного нечеловеческого создателя, как только Дарвин сказал: «Ага!»

Вот и грош цена заявлениям некоторых верующих о том, будто они с невинным любопытством ждут, когда Наука откроет Бога. Наука уже открыла этого своего рода божественного создателя человека — но это было совсем не то, что верующие хотели услышать. Они ждали открытия своего Бога, совершенно определённого Бога, которого они хотят там видеть. Они будут ждать вечно, ибо великое открытие уже состоялось, и победителем оказался Азатот.

Что ж, тем лучше для нас, людей. Мне приятно сознавать, что у меня есть Творец, которого я могу перехитрить. Это всяко лучше, чем быть домашним питомцем. Я рад, что им оказался Азатот, а не Один.

*

1. Под ред. Фрэнсиса Дарвина, The Life and Letters of Charles Darwin, vol. 2 (John Murray, 1887).

2. Джордж К. Уильямс, Adaptation and Natural Selection: A Critique of Some Current Evolutionary Thought, Princeton Science Library (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1966).