— Ты предлагаешь мне усыновить бродягу?

— Бродягу, спасшего жизнь твоему королю, — поправил Отмара Райнхольд. — Мальчишка хочет стать рыцарем, но без имени и герба это невозможно. Дай ему их, а все остальное я возьму на себя. К тому же после обучения он превратится в достойного мужчину, который сможет продолжить твой род.

Отмар молчал, а Вольф чувствовал себя так, будто его снова продают.

— Ты окажешь услугу королю, — спустя несколько мгновений тишины добавил Райнхольд. — Я ведь мог приказать или выбрать кого-то другого, но я доверяю тебе, мой друг. Ты не подводил меня все эти годы, и я не знаю человека, которому передал бы мальчишку с более легким сердцем.

Плечи Отмара едва заметно расслабились. Он повернулся, чтобы посмотреть на Вольфа, а тот выпятил грудь, пытаясь показаться крупнее, чтобы соответствовать возможному опекуну.

— Он слишком взрослый для пажа, — наконец произнес Отмар.

— Мальчишка умеет читать и, как мне кажется, обучен лучше, чем иной наследник знатного рода. — Райнхольд пожал плечами. — Посмотри на него: крепкий, долговязый. Уже сейчас видно, что при должном упорстве он действительно сможет стать рыцарем.

Выйдя из-за стола, он подошел к Отмару, хлопнул его по плечу и тихо повторил свою просьбу:

— Дай ему имя.

— Он останется в Грайхайме?

— Да. И, разумеется, никаких средств на его содержание я с тебя требовать не стану. — Подумав, Райнхольд мягко добавил: — Он не должен заменить тебе родного сына, но может стать названым и прославить твой род.

К удивлению Вольфа, раздумывать маркграф не стал.

— Зови писаря, — пробасил он. — Пусть запишет все как должно.

Ансельм выскользнул из зала бесшумно, словно кошка.

— Я вижу по твоим глазам, что все не так просто, как ты говоришь. — Голос Отмара звучал неожиданно тихо для такого громилы. — И мне думается, что я понимаю, зачем тебе мальчишка.

— Поэтому ты мой друг, — так же тихо согласился Райнхольд. — И именно поэтому я хочу, чтобы он стал твоим названым сыном.

— Это честь для меня.

— Я знаю. Я знаю…

Они пожали руки, пожали крепко, не просто ладони, а схватив друг друга за предплечья. При этом тяжелый взгляд Отмара не отрывался от лица короля, а тот смотрел на него снизу вверх, и на его лице вновь появилось выражение хищной уверенности.

Ансельм вернулся с писарем — высоким худым мужчиной, поверх одежды которого было накинуто сюрко с солнцем Светочи, подвязанное кожаным шнурком. В руках он держал свитки и целый ворох других предметов, о назначении которых Вольф мог только догадываться. По растрепанному виду писаря чувствовалось, что собирался он в срочном порядке.

— Ты объяснил деликатность ситуации, Ансельм? — поинтересовался Райнхольд.

— Да, мой король, — тут же откликнулся лекарь.

Пока они вполголоса обсуждали содержание Вольфа, тот жадно наблюдал за писарем.

Мужчина разложил на столе свои инструменты, расправил один из свитков пергамента и загнул правый уголок. Затем привычным движением проделал в складке два отверстия, сквозь которые быстро пропустил шелковый шнурок. Не справившись с любопытством, Вольф тихо подкрался к писарю и стал смотреть, как тот макает острое перо в чернила и медленно, уверенно выводит на пергаменте слова, смысл которых был прост и понятен: король передает сироту маркграфу Отмару фон дер Нордмарку, а тот признает его своим воспитанником.

Его. Вольфа.

Только увидев эти слова, он вдруг понял, что становится частью чужого дома, чужой семьи, о которой ничего не знает.

Он обернулся и встретился глазами с Отмаром — тот разглядывал его с интересом, словно странную зверушку. Но чего в его взгляде точно не было, так это злобы. Казалось, великан скорее удивлен, а не раздосадован тем, что король вынудил его обзавестись воспитанником.

Писарь отложил перо, достал из поясного мешочка плотный шарик и поднес к свече. Размяв его пальцами, он вернулся к пергаменту, скрепил мягким воском концы шелкового шнурка и тихо позвал:

— Мой король, все готово.

Райнхольд жестом велел маркграфу подойти к столу вместе с ним. Они склонились над свитком. Вольф наблюдал за тем, как меняется лицо Отмара, — тот явно плохо читал, его взгляд оставался прикованным к безупречно написанному тексту очень долго. Потом он коротко кивнул, похоже, доверившись королю и потеряв всякую надежду справиться с буквами. Вдавив кольцо, на которое Вольф не обратил внимания, в воск, Райнхольд ободряюще улыбнулся маркграфу:

— Вот и все. Унеси это.

Писарь поклонился, быстро собрал свои инструменты и ушел. Вольф решил было, что на этом все закончилось, но Райнхольд вдруг произнес:

— А теперь пообещай ему покровительство как положено, Отмар.

Маркграф усмехнулся в густую бороду и повернулся к Вольфу. Тот попятился было, но Ансельм строго велел:

— Не двигайся, мальчик.

Отмар снял с себя пояс, склонился и туго, до боли затянул полосу жесткой кожи на талии Вольфа.

— Ты спас моего короля, мальчик. За это я обещаю тебе защиту моего рода. И выпрями спину. Отныне за ней стою я.

Дышать стало трудно, но не из-за передавившего живот пояса, а из-за нахлынувшего странного, незнакомого чувства. Вольф хватал воздух ртом, силясь сдержать горячие слезы, подступившие к глазам. Маркграфу хватило пары слов, чтобы заставить его сердце дрогнуть.

— Вольф фон дер Нордмарк, — произнес Райнхольд. — Хорошо звучит.

— Я усыновил волчонка? — Отмар хмыкнул. — Надеюсь, он отрастит клыки и когти.

— Под моим присмотром — обязательно. А теперь расскажи о своем столкновении с пфальцграфом Еловых Низин.

Король и маркграф начали обсуждать какое-то восстание, а Ансельм мирно подтолкнул Вольфа и вывел из малого зала. Лицо лекаря смягчилось, он больше не смотрел на него так настороженно.

Но Вольф чувствовал на плечах не только его сухие руки. Было что-то еще. Что-то, что неотступно следовало за ним с тех пор, как он покинул дом под госпожой. Холодная липкая тяжесть, осевшая на спине, не отступила и когда он перевязывал короля в лесу, и во время «усыновления».

— Ты хорошо держался. — Ансельм вывел Вольфа из покоев короля, отмахнулся от стражника, предложившего сопроводить их, и продолжил: — И тебе несказанно повезло.

Они свернули к узкой лестнице и начали подниматься. Лекарь кряхтел, останавливался перевести дух и время от времени поглаживал поясницу.

— Молчишь… — вдруг пробормотал он, бросив на Вольфа одобрительный взгляд. — Это хорошо. Никто не любит болтунов, мальчик. Особенно в Грайхайме.

Ансельму тяжело давались ступени, и, не выдержав, Вольф спросил:

— Почему ты не передал меня стражнику?

— Потому что король ясно дал понять, что ты важен, — задыхаясь, ответил Ансельм. — А за тем, что важно для короля, я предпочитаю приглядывать лично.

— Ты его советник?

— Старый друг. Я лечил его отца, мальчик. Видел, как его милость растет.

Вольф мысленно хмыкнул: неужели его всегда будут окружать древние старики?

— Король сказал, что я все же буду учиться у тебя, — сказал он.

— Правда? В таком случае так и будет.

— Рыцарь должен быть и лекарем? В историях, которые я читал, такого не было.

— Не должен. Но ты… — Ансельм вдруг замолчал. — Так или иначе, лишним это не будет.

Они оказались в темном переходе прямо под крышей, в конце которого Вольф увидел единственную дверь и сидевшего за столом широкоплечего мужчину с короткой шеей.

— Хильдебранд! — приветствовал его Ансельм. — Все сторожишь своих птенцов?

— А ты, я вижу, притащил нового?

Мужчина поднялся из-за стола, и, хромая, обошел его. Одежда — удобная и местами потертая. Борода с проседью — опрятная, но не идеально остриженная. Обтянутые шоссами ноги — крепкие, как корни дерева. Вернее, одна нога.

Вольф сразу заметил это — то, как Хильдебранд прижимал ладонь к бедру, то, насколько правая нога худее левой. Она будто усохла, как отрезанный от ствола сук. Но осанка мужчины оставалась безупречной — расправленные плечи, выпяченная грудь. Он умудрялся смотреть на Ансельма сверху вниз, хотя их лица находились на одном уровне.

— Вольф фон дер Нордмарк. Твой новый птенчик.

Звучание этого имени Вольфу не нравилось. Слишком много букв, слишком… громко. Он хотел бы оставаться собой, но его мнения никто не спрашивал.

— Нордмарк? Уверен? Разве маркграф не…

— Больше нет. — Ансельм не позволил ему договорить. — Волей короля он стал опекуном мальчишки.

— Так это тот самый, который лечил его милость в Грюневальде? — спросил Хильдебранд.

«Слухи здесь разносятся даже слишком быстро», — не без раздражения подумал Вольф.

— Тот самый, — подтвердил Ансельм. — И теперь он — твоя головная боль, Бранд. Но время от времени я буду забирать его. Король отдал особый приказ, касающийся его обучения.

— Особый приказ, особенный мальчишка… Так как тебя зовут?

— Вольф. — Он постарался произнести свое имя с достоинством, о котором не имел ни малейшего понятия.

— Посмотри на дверь за моей спиной, Вольф. За ней — твоя новая жизнь. И я не обещаю, что она будет сладкой. — Бранд кивнул Ансельму. — Если появятся новые приказы относительно мальчишки, передай их через пажа. После подъема по лестнице ты выглядишь так, будто вот-вот отправишься на луга, обогретые лучами Светочи, чтобы воссоединиться с предками.

— Все такой же грубиян, — буркнул Ансельм. — Умирать я не собираюсь.

— Это пока тебе не пришлось еще и спуститься.

На прощание лекарь легко похлопал Вольфа по плечу. Под шарканье его удаляющихся шагов Бранд подошел к тяжелой двери и толкнул ее. За порогом не было ничего, только темнота и крошечная точка теплого света — свеча в самом дальнем углу.

— Гнездо. — Бранд произнес это таким тоном, будто одно слово могло все объяснить. — Ты будешь спать здесь, вместе с остальными пажами. Подъем на рассвете, отбой — когда разойдутся последние господа и никому не будет нужна твоя помощь. Умеешь играть на музыкальных инструментах?

— Нет.

— Значит, научишься. Может, поешь? Нет? И этому научим.

— Зачем мне все это уметь? — не сдержавшись, спросил Вольф.

— Ты хоть что-то знаешь о том, чем тебе предстоит заниматься? — Бранд нахмурился. — Пажи не только служат, мальчик. Вы — украшение двора. Пение, игра на инструментах — все это нужно, чтобы развлекать господ. Вы помогаете гостям Грайхайма, выносите ночные горшки, передаете послания и бегаете с кувшинами во время трапез.

— Как слуги?

— Как бесплатные слуги из знатных родов, — ухмыльнувшись, поправил Бранд. — Но, судя по твоему росту, ходить в пажах тебе недолго, всего пару лет.

Пару лет! За этим хагазуссы отправили его сюда? Учиться танцам и пению? Выносить ночные горшки?

«Я должен найти Сурдри», — мысленно решил Вольф.

Взяв со стола свечу, Бранд перешагнул порог. В тусклом свете не было видно ничего, кроме каменного пола, зато запах Вольф почувствовал сразу: пот, немытые тела и, кажется, рвота. Тишину нарушали тихий храп и спокойное дыхание спящих пажей.

— Твое место у двери, остальные тюфяки заняты. В сундук можно складывать личные вещи, но вижу, у тебя их пока нет. И постарайся не драться с остальными. Хотя бы не сразу.

Бранд отступил, позволяя Вольфу подойти к соломенному тюфяку. На нем лежало скомканное шерстяное одеяло, у стены стоял маленький сундук. Ему не нравилось все, что он видел, но усталость брала свое — веки наливались тяжестью, а бедра болели после поездки верхом.

— Я не буду стоять здесь до рассвета, мальчик.

Моргнув, Вольф быстро улегся на тюфяк и натянул на себя одеяло. Воздух был влажным и теплым, но не отгородиться от спящих вокруг незнакомцев он не мог.

Ничего больше не сказав, Бранд ушел, унеся с собой свечу. Света оставшейся оказалось слишком мало, и Вольф очутился в густом полумраке, наполненном звуками, к которым ему предстояло привыкнуть. Чуткий слух улавливал все: вот кто-то перевернулся, а вот — подтянул сопли. Где-то поодаль мальчишка жалобно хныкал, а его сосед ворчал сквозь сон, предлагая ему заткнуться.

Тишины, к которой Вольф привык в доме хагазусс, больше не было. Он не ценил ее прежде, а теперь ужасно по ней скучал, как скучал по шелесту листвы и вою ночных животных. Свернувшись на тюфяке, он пытался представить трели птиц и шепот трав, но храп соседа мешал сосредоточиться. В конце концов усталость взяла верх — бедра горели огнем, но, несмотря на это, он все же сумел уснуть, сжав в кулаке корень мандрагоры.

* * *

— …отрежем волосы.

— Хромой Бранд потом отрежет тебе кое-что другое, идиот.

— Струсил?

— Я?!

Открыв глаза, Вольф уставился на склонившихся над ним мальчишек. Те разглядывали его с плохо скрываемым интересом и спорили, пихая друг друга. Потребовалось несколько мгновений, чтобы первый ужас прошел и Вольф сумел прохрипеть:

— Что вам нужно?

— Просто хотели поприветствовать новичка! — Волосы говорившего падали на его лицо блестящими волнами.

— Ножницами? — Вольф резко сел, едва не ударив одного из мальчишек лбом. — Я все слышал.

— Готти не нравится, что у кого-то волосы красивее, чем у него, — фыркнул стоящий рядом толстяк.

— Меня зовут Готфрид, идиот, — прорычал мальчишка с локонами. — Я не давал тебе разрешения…

— Свинья просто торопится на убой. Хрю-хрю, свинка! Хрю…

Оскорбительное хрюканье бледного тощего мальчика прервал скрип двери и последовавший за ним хриплый приказ:

— Всем встать! Пора поприветствовать новый день и умыть ваши грязные рожи! Ты, длинный! Открой ставни!

Мальчишки нехотя разошлись. Вольф поднялся и стряхнул с одежды солому, выбившуюся из тюфяка.

Из открытых пажом маленьких окошек в зал наконец попал дневной свет. Оказалось, что половина потолка скошена, и мальчишкам, спавшим у противоположной стены, приходилось горбиться, чтобы не биться головой о деревянные балки. Всего на полу лежало двенадцать тюфяков, рядом с которыми выстроились заспанные пажи.

От колючего шерстяного одеяла чесались подбородок и шея, на коже появилось раздражение — мелкая сыпь, которую Вольф беспощадно расчесывал, пока Бранд отчитывал одного из пажей за то, что тот обмочился во сне. Разбудивший Вольфа толстяк уже украдкой что-то жевал, а Готфрид с одинаковым отвращением смотрел как на него, так и на всех остальных. Несчастный мальчишка в мокрой на заднице ночной рубахе склонялся перед Брандом все ниже, будто каждое слово наставника ложилось на его плечи неподъемным грузом.

«Хочет быть вожаком, — решил Вольф, разглядывая Готфрида. — Смотрит так, будто ему принадлежит и зал, и все люди в нем».

— А теперь ступайте к часовне, быстро! — гаркнул Бранд, указав на дверь. — Вольф и Конрадин — останетесь здесь. Шевелитесь!

Толкаясь, пажи покинули Гнездо. Бедняга Конрадин стыдливо заложил руки за спину, пытаясь прикрыть ладонями мокрое пятно на подоле рубахи.

«Боится, что я буду смеяться?»

Смешно Вольфу не было.

Из огромного сундука Бранд достал одежду. Большую часть бросил Вольфу, а чистую рубаху протянул Конрадину.

— Обмочишься еще раз — будешь ходить в грязном всю неделю.

Общий сундук закрывался на замок, ключ от которого висел на широком кольце вместе с другими. Связку Бранд прикрепил к поясу и нетерпеливо прикрикнул:

— Одевайтесь! Долго я буду вас ждать?

Одежда, брошенная Брандом, явно была с чужого плеча: на нижней рубахе остались темные пятна, подозрительно напоминавшие кровь, а на шоссах Вольф обнаружил заплатки. От брэ воняло чем-то неприятным, и только котта казалась новой, но…

— Это одежда для шута?.. — Вольф повернулся к Бранду и протянул ему котту.

— Это цвета твоего короля, мальчишка! — рявкнул тот.

Конрадин уже оделся и стоял за спиной господина пажей в точно такой же уродливой, нелепой котте: сшитая из двух полотен, она делила его тело ровно пополам. Одна ее часть была красной, другая — желтой. И только после возмущенного возгласа Бранда Вольф вспомнил, что флаги и знамена, которые он видел в замке, — именно таких цветов.

— Из какой дыры тебя достали, если ты не знаешь таких простых вещей? Конрадин, иди к часовне, быстро!

Мальчишка выскользнул из зала, даже не оглянувшись.

Бранд долго молчал, терпеливо наблюдая за тем, как Вольф обряжается в цвета рода Дитрихштейнов, а затем подошел к нему, положил тяжелую ладонь на плечо и прошептал:

— Мне плевать на то, чей ты теперь сын. Если продолжишь проявлять неуважение к королю, я заставлю тебя чистить ямы с дерьмом так долго, что ты забудешь, какой на вкус свежий воздух. — Он выпрямился. — А теперь в часовню, бегом!

Вольф не знал, где находится часовня, но все же побежал. Перепрыгивая сразу через несколько ступеней, он думал только об одном: «Нужно найти Сурдри. Срочно найти Сурдри».

* * *

Бранд нагнал Вольфа на первом этаже паласа до того, как тот успел окончательно заблудиться. Они вышли на улицу и направились к Часовне Пламени, спрятавшейся за углом. У ступеней уже толпились пажи, которых отчитывал человек в рясе и сюрко с большим солнцем на груди.

— Бранд! Твои птенцы снова расплескали воду для омовения рук! — возмутился он, едва завидев господина пажей.

— И ответят за это, — почти устало откликнулся тот. — Обмочи пальцы в чаше, Вольф, и входи. А вы, эй! Немедленно внутрь!..

Под строгим взглядом Факельщика пажи вошли в часовню, а Вольф остался у постамента, на котором стояла искусно вырезанная каменная чаша. Пока взрослые отвлеклись, он незаметно огляделся и увидел, что второй этаж часовни соединяется со вторым этажом паласа коротким проходом. И для чего это?..

Вольф возился в воде, пока Факельщик не схватил его за плечо и не оттащил от постамента.

— Что ты делаешь?! — возмущенно спросил он.

— Мою руки, — осторожно ответил Вольф.

— В чаше руки омывают, а не моют! Видит Светоч, я не понимаю, как Бранд с вами справляется… — Вздохнув, Факельщик указал на призывно открытую дверь часовни. — Иди к остальным.

— Извините, — на всякий случай бросил Вольф и торопливо поднялся по короткой лестнице.

В Альтфурте мать водила его на проповеди, но он был слишком мал, чтобы исполнять те же ритуалы, что и взрослые, потому о правилах поведения в часовне знал немного. А Хеда с Гердой и вовсе предпочли ничего об этом не рассказывать.

Едва он переступил порог, как в лицо ударил горячий воздух. Внутри пахло не кожей пергаментов и не сжигаемыми у алтарей травами, а кузницей — раскаленным металлом и гарью. Стены почернели от копоти, на каменном полу на коленях стояли пажи и слуги. Проникавший из узких витражных окон свет окрашивался в алый — яркий и враждебный.

Один из мальчишек-пажей, толстяк, потянул Вольфа за край котты и подвинулся, освобождая место на полу. Готфрид, наблюдавший за этим, фыркнул и откинул волосы за спину. Рядом с ним на коленях стоял Бранд, морщившийся и прижимавший ладонь к покалеченной ноге.

Одежда прилипла к спине, по вискам катился пот. От запаха гари першило в горле, а алый свет ослеплял, попадая в глаза. Вольф чувствовал себя плохо и, что куда хуже, под нижней рубахой сердито заворочался корень мандрагоры.

В глубине зала, в закопченной каменной нише, билось сердце Светочи — алтарь, на котором стояла большая жаровня с ревущим в ней вечным пламенем. Золоченые львиные лапы, державшие ее, почернели, а большое медное солнце, висевшее над ней, ловило алый свет, льющийся из окон, и казалось пульсирующим, дрожащим. Живым. Густой дым поднимался над алтарем темным столбом и терялся где-то наверху, там, где в крыше светилось крошечное светлое пятно, сквозь которое он выходил.

Задрав голову, Вольф разглядывал острые лучи медного солнца, как вдруг заметил верхний этаж — галерею, опоясывающую часовню. Там, в дымном сизом мареве, перемещались люди: входили через узкую дверь и вереницей шли по балкону, занимая свои места, — кажется, на массивных стульях, Вольф не мог разглядеть точнее. Несмотря на слезящиеся глаза, он сразу узнал короля: Райнхольд сидел на возвышении, а по правую руку от него расположилась женщина.

Факельщик занял место перед алтарем, за высокой подставкой, на которой лежала книга. На его лице блестел пот, но он оставался собранным и спокойным. Вольф же изнывал от жары — казалось, кожа вот-вот стечет с него, как воск с горящей свечи. К тому же от толстяка рядом разило луком. Живот жалобно заурчал, тошнота подступила к горлу.

Там, наверху, открыли крошечное окошко рядом с королем. Вольф жадно глотал горький горячий воздух и мечтал попасть туда, чтобы вдохнуть, но удобства полагались только знатным господам, остальные же толкались локтями внизу, ерзая на онемевших коленях.

— Светоч сияет, но только сталь Ее сыновей может оградить людей от тьмы!..

Проповедь Вольф не запомнил — его душил кашель, он расчесал глаза до боли, а к финальному «Да воссияет Светоч!» не чувствовал ног. В какой-то момент показалось, что он лишился чувств, но крепкая рука Бранда, опустившаяся на плечо, вырвала его из душного дымного оцепенения.

— Пойдем. Вы, все! Выходите по одному.

Господин пажей не повышал голос в часовне, но каждая его фраза все равно звучала как приказ. Вольф привалился к его боку и с трудом переставлял ноги.

— Давно не бывал в Часовнях Пламени? — почти добродушно поинтересовался Бранд. — К этому привыкаешь.

— Там… нечем дышать, — просипел Вольф.

Они вышли на улицу, и он вдохнул так глубоко, что закашлялся и согнулся, упершись руками в колени. Даже слюна, которую он сплюнул, оказалась черной.

— Неженка, — буркнул Готфрид, проходя мимо.

Конрадин остановился рядом, робко похлопал Вольфа по плечу и спросил:

— Хочешь пить?

Дождавшись кивка, мальчишка отцепил от пояса крошечную флягу, в которую Вольф тут же вцепился с такой силой, будто от этого зависела его жизнь. Отхлебнув, он поперхнулся и выплюнул все, что успел набрать в рот.

— Ты чего?.. — Конрадин попятился.

— Это не вода! — возмутился Вольф.

— Конечно, нет. Ты что, хочешь оставить кишки в ночном горшке? — Бранд хмыкнул. — Никто в Грайхайме ее не пьет. А это, судя по запаху, кипяченая ячменная болтушка со зверобоем.

На вкус «болтушка» напоминала воду, в которой варили хлеб. Густая и склизкая, она вызвала у Вольфа стойкое отвращение, но пить хотелось так, что он все же сделал еще глоток, прежде чем вернуть Конрадину флягу.

— А что не так с водой? Я видел колодец во дворе. — Вольф обратился к Бранду.

— Спросишь у Ансельма, я в этих делах не силен. Но запомни: сырая вода не должна попадать в твое брюхо. Ясно? А теперь пойдемте в хлебную.

Бранд подтолкнул Вольфа в спину, и тот послушно пошел, незаметно дотронувшись пальцами до корня мандрагоры под одеждой. Тот откликнулся на прикосновение недовольным шевелением — утренняя служба в часовне ему тоже не понравилась.

Дверь в хлебную оказалась спрятана на первом этаже паласа — за ней скрывался мрачный переход, в котором уже толпились остальные пажи. В воздухе витал запах свежей выпечки, слуги сновали туда-сюда, бегая из кухни в палас и обратно. Бранд указал на стоявшую у двери в другом конце перехода корзину с хлебом и бочку, на боку которой висел черпак, и сказал:

— Здесь ты будешь получать свою утреннюю похлебку. Иди возьми кусок побольше, пока не растащили.

Прежде чем последовать совету, Вольф осторожно спросил:

— А ты?..

— Утром едят или дети, или старики. Светоч говорит, что переедание плохо сказывается на состоянии тела и духа, — отчеканил Бранд.

Пожав плечами, Вольф пошел за Конрадином, локтями расталкивая жующих мальчишек. Его пихали в ответ, но не особо грубо — просто назло.

Хлеб в корзине оказался несвежим, к тому же пажи успели растащить мякоть, оставив лишь черствые корки. В бочке же плескалась не похлебка, а все та же мутная жижа, которой Вольф успел нахлебаться из фляги, с той лишь разницей, что в ней было куда больше разваренных зерен.

— А кружка?.. — растерянно пробормотал он, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Две на всех, — ответил Конрадин. — Нужно дождаться своей очереди.

— Не хочу пить из одной кружки с тем, кто мочится в постель, — фыркнул толстяк, услышав его.

— А сам-то давно перестал?

Вопрос задал юнец постарше, и ответить ему толстяк не осмелился — уткнулся в свой кусок хлеба и что-то невнятно пробормотал.

— Это Ито, — шепотом сообщил Конрадин. — Тот, который похож на свинью. А второй — Дитмар. Он скоро станет оруженосцем.

— М-м-м… — промычал Вольф, уже успевший набить рот.

Хагазуссы учили его манерам, но зачем, если пажей кормили как собак, у двери кухни? Стоя в окружении разновозрастных мальчишек, он думал о том, что Хеда зря выбивала из него звериные повадки: новые «приятели» вели себя немногим лучше, чем он сам, когда только явился в дом под госпожой.

— Сейчас Хромой Бранд… — начал было Конрадин, но закончить не успел — по хлебной разнесся грозный приказ самого господина пажей:

— А теперь быстро за ночными горшками! И только попробуйте развести грязь в абтриттах[27]!

Все пажи разом ринулись к двери, ведущей в палас, а Вольф растерянно застыл на месте, сжимая в одной руке наконец дошедшую до него кружку, а в другой — почти доеденный кусок хлеба. Он понятия не имел, чьими ночными горшками ему приказали заняться, но значения это не имело — сама необходимость прикасаться к ним не вызывала восторга.

— Ты! Нордмарк! — Бранд поманил его к себе. — Брось проклятую кружку и иди за мной!

Вольф скривился и нехотя вернул обгрызенную горбушку в общую корзину. Похоже, его мнения никто спрашивать не будет. Снова.