Солнечный зайчик медленно сместился по полу и вполз на кровать. Тина закрыла лицо рукой, но зайчик упрямо пробивался между пальцев и разгонял сон.

А Тине не хотелось просыпаться. Хотелось увидеть сон, сладостный сон о детстве.

Пока что все было, как прежде: солнце на исходе лета спозаранок врывалось в комнату, весело било в лицо, и тут же почти одновременно с солнцем входила мама и затемняла окна, чтобы дочка могла понежиться в постели.

Вот и сейчас Тина услышала сквозь сон, как вошла мать и задернула шторку. Потом почувствовала на себе ее взгляд, но глаз не раскрыла, а только улыбнулась слегка. Обычно после ухода матери сон опять одолевал Тину, и она спала, пока бесцеремонный солнечный зайчик не находил щели в зашторенном окне и не взбирался к ней на лицо.

В эти-то часы обычно и снились ей сны, словно их приносили золотистые лучи августовского солнца.

И сейчас Тина ждала сладостного сна о детстве, но его не было. Она раскрыла глаза. Потянулась к крошечным часам, висящим на стенке. Было около восьми. Она окончательно проснулась, собралась с мыслями и поняла, что не только раннее солнце помешало ей выспаться. Тина всю ночь спала плохо, мысли о предстоящем дне не давали ей покоя.

Сегодня она в первый раз пойдет в школу, в ту самую школу, где пять лет назад получила аттестат зрелости.

Прошло пять лет…

Много это или мало? Потом, с годами, когда уже почти вся жизнь останется за плечами, возможно, пять лет и не покажутся большим сроком, но от восемнадцати до двадцати трех — это огромный срок! Тогдашние пятиклашки теперь учатся в десятом, и, может быть, некоторые из них помнят синеглазую Тину Геловани с длинными косами. Совсем такую, как вот эта, что улыбается с фотографии у окна.

Тина смотрит на снимок. Ясно, словно это было вчера, она помнит, как Рамаз Хуцишвили попросил ее остановиться у залитой солнцем стены и навел на нее свой знаменитый на всю школу «Зоркий». Это было после последнего выпускного экзамена. Потом Рамаза призвали в армию, и он уехал далеко, а карточку прислал из армии.

Наверное, многие в школе помнят Тину синеглазой девчонкой с длинными косами… С учениками еще куда ни шло, но как ей держать себя с бывшими учителями?

Припомнилась первая встреча с заведующим отделом просвещения.

Тина знала его, хоть и не была знакома: раньше он преподавал историю в соседней школе.

Это был пожилой близорукий мужчина в очках с толстыми, выпуклыми стеклами.

Тина никак не могла разглядеть его глаза. Поначалу чувствовала неловкость и сбивчиво рассказывала о себе и о цели своего прихода.

— Жилплощадь у вас есть? — неожиданно прервал ее заведующий.

Вопрос несколько огорошил Тину, и она не сразу ответила:

— Да… я местная.

Заведующий оживился.

— Очень хорошо! — Он заглянул в расчерченный лист бумаги, лежащий перед ним на столе. — Какую школу окончили?

— Первую.

Заведующий снял очки, и Тина увидела его усталые, добрые карие глаза.

— Очень хорошо, — повторил он, опять надел очки и, сдвинув кустистые брови, принялся изучать график, расчерченный наподобие шахматной доски. На одной из клеток он задержал палец, поднял голову и посмотрел на Тину. — Значит, окончили первую школу? А что, если бы вам опять вернуться туда? Там есть часы по грузинскому языку и литературе.

В ту минуту Тина не могла представить себе неловкость, вызванную возвращением в родную школу. Напротив, даже обрадовалась такому предложению.

Выйдя из кабинета, она увидела в приемной комнате множество народа и вспомнила слова знакомых о том, что учителю не просто найти работу в городе. А вот у нее все сложилось настолько удачно, словно заведующий отделом просвещения только и ждал ее.

На следующий же день Тина пошла в школу.

Ей долго пришлось искать директора в опустевшем здании.

Наконец откуда-то сверху донесся его голос.

В коридоре третьего этажа Давид Гавашели выражал свое недовольство пятнистой, как семейство жирафов, бригаде маляров. За прошедшие пять лет Гавашели почти не изменился. Волосы и усы всегда, сколько помнит Тина, были у него белые как снег. Но густые черные брови и живые глаза молодили его. Гавашели был одет в легкие парусиновые брюки и бархатную куртку. Видимо, в эти дни он не ждал никого в школе, а дома не сиделось без дела.

Когда Тина увидела его, он очень походил на хозяйничающего по дому старика пенсионера, который проработал весь свой век и просто не в силах оставаться без дела.

Гавашели не удивился Тине. Молча пожал ей руку, сказал: «Поговорим в кабинете» — и пошел вперед по коридору, разглядывая свежевыкрашенные стены и оконные рамы.

Открыв дверь кабинета, он пропустил Тину вперед, сел за покрытый зеленым сукном стол и некоторое время внимательно смотрел на свою бывшую ученицу.

— Очень рад, что не забыла школу! — сказал он наконец.

Тина смутилась. Почувствовала, как залились краской щеки. Хотела было объяснить, что все случилось помимо ее воли, что это заведующий отделом просвещения предложил ей работать в первой школе, но лицо Гавашели выражало такое искреннее удовольствие и радость, что Тина испугалась, как бы не огорчить старика.

— Вчера позвонил мне Виктор Барбакадзе. «Не знаешь ли, говорит, некую Тину Геловани?» Как же не знаю!.. — ответил я. — Моя бывшая ученица… «Так вот эту ученицу мы направляем к вам учительницей». Обрадовался я, откровенно тебе скажу, очень обрадовался!

— Есть у меня одно сомнение, уважаемый Давид… — выдавила из себя Тина и решила, что впредь так и будет называть директора школы.

— Я слушаю, — Гавашели внимательно смотрел на нее.

— Трудно учить… быть строгой с учениками, когда все вокруг напоминает детство.

— А иногда и собственные проделки? — засмеялся Гавашели.

— Вот именно! Чувствуешь себя как-то скованно, неловко…

— Трудно придется, — кивнул Гавашели. — Очень трудно. Особенно потому, что до тебя в этом классе преподавала Мариам Хундадзе. Но ничего, поможем.

— Я слышала, что она вышла на пенсию. Хотела повидаться с ней, да, говорят, на даче она еще.

— Постарела наша Мариам… Думаем в этом году справить ей юбилей, проводить достойно. Между прочим, — Гавашели усмехнулся и хитро сощурил глаз, — мне тоже предложили выйти на пенсию. Конечно, вежливо, культурно, почтительно, но нет! Как сказал Тарас Бульба: «Есть еще порох…»

В эту минуту директор был тем Давидом Гавашели, который преподавал Тине в старших классах русскую литературу. Была у него привычка: назвать какого-нибудь литературного героя, вспомнить начало его крылатой фразы, а уж тот из учеников, кого он назовет, должен был закончить эту фразу.

Тина, как в былые времена, живо вскочила, словно бойкая ученица, и сказала:

— «Есть еще порох в пороховницах!» — так говорил Тарас Бульба.

Оба рассмеялись.

— Вот именно, — заметил Гавашели. — За это-то я и ставил тебе пятерки.

Зазвонил телефон.

Гавашели снял трубку.

— Да, да… Здравствуйте. Очень приятно…

Он внимательно, хоть и без особого удовольствия слушал кого-то. Тина заметила, что морщин на его лице стало заметно больше.

Мембрана в телефонной трубке перестала дрожать.

Тогда заговорил Гавашели:

— Это все мне понятно, но принять учеников больше установленной нормы мы никак не можем. Пусть разделят между другими школами! Я очень рад, что родители предпочитают нашу, но другого пути не вижу. — Опять задрожала мембрана в трубке, и Гавашели поморщился. — Если это приказ, делать нечего.

Гавашели недовольно положил трубку и пожаловался Тине:

— Помнишь на Приморской улице неполную среднюю школу? Так вот ее временно закрывают, решили достроить этаж и переделать под интернат. А учеников распределили по другим школам в зависимости от районов. Мы тоже приняли довольно большую группу, но продолжают звонить, просить: «У вас традиции, вы лучшие в городе…» И всякое такое. Ну можно ли всех принять, скажи на милость?

Хоть Гавашели и ворчал, но было заметно, что в душе он рад доброму имени своей школы.

Дверь кабинета открылась, заглянули маляры.

— Иду, иду! — крикнул им директор и поднялся.

Тина тоже встала.

Гавашели подал ей руку.

— Сейчас в школе никого, кроме меня и завхоза. — Он задумался, припоминая что-то, потер рукою лоб. — Да, встретимся двадцать пятого, в двенадцать часов на педсовете. Тогда поговорим поподробнее…

Так закончилась первая встреча с Давидом Гавашели.

И вот наступило двадцать пятое августа.

Сегодня на двенадцать часов назначен педсовет. И Тина немного волнуется.

Ее взгляд опять задержался на фотокарточке, висящей у окна, и вдруг захотелось сравнить, увидеть, насколько она изменилась за прошедшие пять лет.

Тина отбросила одеяло, вскочила, подбежала к окну и сняла со стены фотографию.

Потом подошла к зеркалу, но в комнате царил полумрак. Пришлось отдернуть штору.

Комната наполнилась светом. Тина подошла к зеркалу.

Пожалуй, больше всего изменила ее короткая стрижка. Долго не могла она расстаться с косами, но в конце концов мода взяла свое. К тому же невысокая ростом и тоненькая, с косами она казалась девочкой.

Одеваясь к институтскому выпускному вечеру, она вдруг ужаснулась: «С завтрашнего дня я учительница. Как же я войду в класс в таком виде?» По пути в институт зашла в парикмахерскую и оставила свои косы в руках у болтливого парикмахера с золотым зубом. «Даю гарантию, что эти косы вы увидите на сцене, и не где-нибудь, а в ансамбле Сухишвили!» — сверкнул парикмахер напоследок своим зубом.

А вот снимок, сделанный в тот же день на верхнем плато фуникулера. Фотограф еле унял их, завтрашних педагогов. Тина внимательно рассматривает улыбающиеся лица. Улыбаются все, даже гроза студентов — преподаватель политэкономии.

Вот староста группы — Гиви Тамлиани. В тот вечер они выбрали его тамадой. Были тосты, веселье, песни, танцы… Но какая-то грусть присутствовала во всем. Под конец они сидели тихо, как на самой серьезной лекции. И даже Гиви Тамлиани не шутил и не острил. Он с трудом подыскивал нужные слова. Он говорил о расставании и нерушимой дружбе. Это был последний тост. Лекторы вспомнили свои прямые обязанности и стали наставлять их, давать советы и поучать. Самые мягкосердечные из студенток прослезились.

Потом все встали и, облокотясь о перила, смотрели на город. Ночной Тбилиси роился миллионами светлячков.

Все молчали. Но чувствовалось, что думы их были о будущем, о завтрашнем дне. Наверное, они долго простояли бы так, если бы им не сказали, что уходит последний вагон.

В вагончике фуникулера были только они, официанты и дежурный милиционер…

На третий день после прощального банкета друзья принесли ей этот снимок. В ту же ночь Тина уехала в Батуми.

Она еще раз внимательно всмотрелась в фотографию. Потом в свое отражение. Похудела.

Тина вдруг вспомнила что-то, подбежала к двери и встала, прижавшись спиной к косяку. Оказывается, она выросла на целых три пальца! Прибавить к этому туфли на высоком каблуке и сиреневое платье, которое мама специально сшила к сегодняшнему дню, — и в школу пойдет совсем другая Тина…

Из второй комнаты донесся звон посуды.

Тина очнулась, поспешно накинула халат и вышла туда.

— Ты сегодня рано… — Саломе ласково смотрела на дочь.

Тина обратила внимание на то, что мать выглядит наряднее обычного. Наверное, она волнуется не меньше дочери, а может, и спала не лучше ее.

Когда, умывшись, Тина вернулась в комнату, Саломе подала завтрак.

— Поешь как следует, дочка.

У Тины почему-то совершенно не было аппетита, но, чтобы не огорчать мать, она принялась за яичницу.

Саломе принесла несколько гроздьев винограда, тугих, в каплях росы.

— Первый урожай нашего сада…

В крошечном дворе у Геловани росло единственное инжировое дерево, а по балкону вилась виноградная лоза. Это был весь их сад. Раньше Тина и ее подруги объедали виноград задолго до созревания.

— На солнечной стороне совсем хорош!

Тина попробовала несколько ягод.

— Да, совсем сладкий, — сказала она и встала.

Посмотрела на часы. Было около десяти.

Вошла в свою комнату.

В школу идти рано, но дома не сиделось.

«Пройдусь немного по городу», — подумала она и надела сиреневое платье.

Когда она причесывалась, вошла Саломе. Оправила на ней платье. Совсем так, как делала это в детстве.

Тогда они каждое утро вместе выходили из дому и шли до публичной библиотеки. Мать работала библиотекаршей.

Сегодня Тина уходила одна.

— Пойду я, мама.

— Еще рано. Куда ты спешишь?

— Пройдусь немного…

Тина поцеловала мать и вышла из дому.