Мне стоит пойти с ней. Если я этого не сделаю, Бен разозлится. А я не хочу, чтобы он отчитывал меня, и меньше всего потому, что боюсь, мне это может понравиться. Мне стоит плестись за Дарси, как побитой собаке, и молить Бога, чтобы она меня простила. Потому что этот выпад был явно ниже пояса, и я это понимала. Моя мама — это одно, но то дерьмо, через которое прошла Дарси... это совершенно другое. Я знаю, что этот мудак сделал с ней. Она не убийца. Она защищалась. Судья с этим согласился.

Но то, как она посмотрела на меня, было ужасающе. Впервые я испугалась ее.

Я ловлю себя на том, что бреду всё глубже в лес.

Это не сознательное решение, но оно кажется правильным. Может, всё дело в допросе Дарси, но здесь я чувствую близость к матери. Словно слышу её голос в слабом шелесте листьев.

Поэтому я следую за памятью о ней, об этой женщине, которая говорила, что так сильно меня любит, но так и не смогла сделать меня полноценным человеком. Во мне всегда чего-то не хватало. Она так и не позволила мне узнать отца, кем бы он ни был. Она никогда не открывалась мне. И вот я здесь, ищу всё, что она могла бы дать мне в своих воспоминаниях, в этом далеком месте, где её жизнь разрушилась.

Теперь повсюду валуны и выступающие куски скал и земли, по лесу становится всё труднее передвигаться, чем дальше я захожу.

Я слышу его прежде, чем вижу, — низкий гул вдалеке. Водопад. Должно быть, это он.

Окрыленная этой новой целью, я ускоряю шаг. И когда я огибаю покрытый мхом уступ, вот он. Вода обрушивается через край промокшего темного камня, пенисто-белая, в ледяной ручей внизу. Я представляю ледники, питающие этот водопад, как и реку на равнине.

Это просто водопад. Это просто лес. Но я не могу перестать думать о том, что моя мать когда-то была здесь, стояла прямо на этом месте, смотрела на этот самый водопад. Он так прекрасен. Похож на картинку, которую я в детстве вырезала бы из старого учебника истории и приколола бы на стену — алтарь давно ушедшей ослепительной красоты.

Я глубоко дышу, вдыхая густой воздух. Это здесь иначе, чем на равнине. Воздух плотнее, почти осязаемый. Присутствует ощущение нереальности. Шум воды — единственный звук.

Мне это было нужно — побыть одной, вдали от остальных. Я не хочу признаваться в этом самой себе, но каждый вопрос Дарси ощущался как нож между лопаток. Моя мать никого бы не обидела. Не смогла бы. И уж точно не Эндрюс.

Я разочарованно выдыхаю.

Я не могу позволить Дарси задеть меня. Я просто посижу здесь и наслажусь водопадом, возьму несколько образцов и отправлюсь обратно в лагерь. Если повезет, я вернусь как раз к обеду.

Я устраиваюсь на покрытом мхом камне и смотрю.

Водопад каскадом спускается с каменного уступа, вокруг которого лес карабкается вверх, к снежным вершинам. Наш лагерь находится у подножия гор, их склоны бледно-пурпурные на фоне неба, но сейчас из-за деревьев я их не вижу.

Думаю, я могла бы забраться туда, на вершину водопада. Там есть неровные углубления, заболоченные уступы, которые могли бы послужить импровизированными ступенями. Я вижу себя стоящей, движущейся к поднимающейся земле, к падающей воде. Я вижу себя там, становящейся частью этого изрезанного ландшафта с каждым шагом, с каждым прикосновением кожи к скале, воде и мху, с каждым шагом по лишайнику и сланцу.

По спине пробегает дрожь.

Трепетание листьев привлекает мой взгляд. Я тянусь к растущему рядом папоротнику, завороженная его красотой. По коже бегут мурашки, а внизу живота разливается тепло. Я вытягиваю ладонь вверх, чтобы лист мягко лег на нее для осмотра. Этот вид папоротника мне не знаком — ну еще бы, — но он настолько похож на древние земные папоротники, что я немного опешила. Здесь всё похоже на Землю. Как будто кто-то сделал точную копию нашей планеты и поместил ее где-то далеко, с едва заметными отличиями.

Я окидываю папоротник критическим взглядом и замечаю нечто странное. Странное, но изысканное. Здесь нет никаких изъянов. Никаких разрывов или дырок от насекомых, никаких недостающих листьев, никаких щербинок. Он абсолютно симметричен. Каждая деталь папоротника совершенно безупречна. Я тянусь к другому листу, деликатно расправляя его на ладони. То же самое. Это идеальная, невозможная вещь.

Когда я провожу пальцем по листу, волоски на моей руке встают дыбом. Тепло в животе разгорается, сжимаясь внутри. Я ахаю от внезапного удовольствия.

Господи, неужели меня возбудил безупречный образец ботанического совершенства? Нет, это что-то другое. Что-то большее. Я не думаю о сексе. Я не собиралась испытывать подобных чувств.

Встав, я оставляю папоротник и подхожу к ближайшему дереву. Его ствол толстый, крепкий и серебристый. Его листья свисают длинными спутанными прядями, серебристо-зеленые в тенистом лесу. Будет ли и это дерево совершенным?

Деликатно, почти нерешительно, я кладу ладонь на прохладную кору. Я чувствую, как жизнь дерева пульсирует под моей кожей. Кора гладкая, но когда я провожу по ней пальцем, то обнаруживаю рельефные бороздки, и по мере того, как я так медленно ласкаю дерево... это скрытое удовольствие разворачивается внутри меня.

Что это значит?

Я прижимаю к дереву вторую руку. Внимательно изучаю кору. Я не разбираюсь в деревьях так же хорошо, как в их более мелких собратьях, но я точно знаю, что это еще один идеальный экземпляр. Почти невидимые бороздки на его стволе правильные, повторяющиеся, словно созданные некой космической рукой.

Это ошеломляет. Меня переполняют эмоции от всего этого, от этого места. Трава, должно быть, такая же. И цветы, которые яркими вспышками цветут по всей равнине. Биология так не работает, просто не работает. По крайней мере, не на Земле.

Я провожу пальцами вниз по серебристому стволу дерева.

Боже. Я выгибаю спину от внезапного прилива ощущений. Соски твердеют. Дыхание становится прерывистым.

Позади меня хрустит ветка.

Я представляю его дыхание, теплую дрожь на моей обнаженной шее. Я представляю, как втягиваю его в себя, позволяя ему прикасаться ко мне так же, как я ласкала дерево, папоротник. Я знаю, что это он. Я слышу, как он дышит. Чувствую его шаги. То, как костяшки его пальцев задевают колышущиеся папоротники.

Я оборачиваюсь.

— Джонс, какого черта ты делаешь здесь одна?

Раздражение Бена выставлено напоказ, и только для меня. Его грудь вздымается и опускается, дыхание такое же прерывистое, как мое. Он торопился добраться сюда. Может, даже бежал.

— Извини. — Я не имею этого в виду. На самом деле нет. Мне нравится, что он пришел сюда, чтобы забрать меня. Мне нравится, когда он злится на меня.

— Извини? И это всё? — Он трет лицо рукой. — Джонс, научись хоть раз брать рацию. Я волновался.

Мое сердце готово расколоться и пролиться наружу.

— Волновался?

Он делает шаг ко мне.

— Да, волновался.

Лес пульсирует сквозь меня, кожа покалывает от его желания.

— Почему?

Бен подходит ко мне, вторгается в мое личное пространство и тянется к моей рации. Он издает звук глубокого неодобрения, и устройство издает треск. Свирепо глядя на меня сквозь веер ресниц, он нажимает на свою собственную рацию.

— Ты отключила свою чертову рацию, — рычит он.

Ты отключила свою чертову рацию.

Его голос, удвоенный, с задержкой в долю секунды, рокочет из моего собственного устройства.

Он всё ещё невероятно близко. Думает ли он о прошлой ночи? Я — да.

— Я забыла. — Честно говоря, я вообще не думала о своей рации. Я отвлеклась.

— Я знаю, что я не твой командир, — говорит он, — но ты не можешь просто игнорировать правила, которые я ввел в целях безопасности.

Он не сделал ни единого движения, чтобы увеличить дистанцию между нами, и я тоже не собираюсь. Его голос низкий, грубый. Его взгляд едва заметно опускается к моим губам.

Я вспоминаю, как его пальцы ловко расстегивали мои штаны.

— Ты прав, ты не мой командир.

Лес обвивает меня томными руками, чувственное облако пыльцы от потревоженного цветка, деликатное прикосновение листа к коже, бесстрастные деревья, пульсирующие жадной жизнью. Вдохи наполняют тяжелые легкие.

— Но ты находишься под моей защитой. — Бен наклоняется ко мне, почти незаметно, его тело согревает меня своей близостью.

— Защитой от чего? — Чувствует ли он это? Вздох этого места, затаенное дыхание и знойный стон? Покалывающую кожу и обостренные чувства?

Отстраненно, почти с недоверием, я понимаю, что еще никогда не была так возбуждена. Прошлая ночь была ничто по сравнению с этим. Я — пороховая бочка, готовая взорваться. Если он хотя бы посмотрит на меня определенным образом, я...

— От этого места, — отвечает он. Его глаза снова прикованы к моим губам. — От Планеты.

Я чувствую себя полностью оторванной от своего тела, и всё же каждая моя клеточка пылает, и я остро это осознаю. Я не такая. Я не вешаюсь на людей, когда трезвая, когда работаю. Не говоря уже о Бене, с которым мы договорились, что наши отношения останутся сугубо профессиональными.

Я приподнимаю подбородок.

— Мне не нужна твоя защита.

Он смотрит на меня затуманенным взглядом, словно он тоже пьян от всего этого. И он всё ещё так близко ко мне, интимно близко. Он не отодвинулся, не установил между нами уместную для работы дистанцию.

Мышца на его челюсти напрягается.

— Это я решаю. Просто... не будь безрассудной.

Что, если тебе нужна защита от меня? — абсурдно думаю я. Но это не так. Она ему не нужна. Я хочу его самым чистым образом, всего его, отданного мне добровольно.

Я осознаю, что чувствую папоротник, когда он изгибается над его ботинком, лаская его лодыжку. Я резко втягиваю воздух. Листья папоротника вибрируют от желания, прося его исследовать лес. Кожа к коже.

Лес — это трепещущее, полное желаний существо. Я так сильно его хочу.

Он встречается со мной взглядом, обезоруженный, вопрошающий, но открытый. Доверчивый. Словно он видит, чего я хочу, и позволит мне это получить. Его ботинок скрежещет по обнаженному корню, когда он переносит вес. Он теплый и надежный, и я хочу его, и Планета хочет его, и у меня закончились причины говорить "нет".

Не будь безрассудной.

Слишком поздно.

Я хватаю его за воротник. Приподнимаюсь на мысочках. Он уже был здесь, в нескольких дюймах. Наши носы соприкасаются. Я вздыхаю — тихий выдох облегчения — и касаюсь своими губами его губ.

Наступает застывшая тишина. Как будто каждый лист, каждая ветка, водопад и сам ветер сделали вдох и затаили дыхание.

Бен теплый, крепкий и жесткий; его слегка небритая челюсть, прижатая к моей коже, посылает новый шок желания в самую мою суть. Я удерживаю его здесь, внезапно придя в отчаяние, зная, что он может сбежать, может оттолкнуть меня, может передумать.

Это не поцелуй, это вопрос. Запинающаяся, пылкая мольба.

Мои глаза крепко зажмурены, пальцы до побеления костяшек вцепились в его воротник, наши губы прижаты друг к другу в целомудренной мягкости.

Лес выдыхает.

И Бен оживает.