В землянке было тусклое освещение.

Снаружи гудели двигатели самолётов, а из рупора вещал очередную сводку Юрий Левитан. Резников сделал паузу, чтобы все смогли прислушаться к голосу знаменитого диктора, который доносился через амбразуру землянки.

Коровин даже подошёл к этому небольшому окошку, чтобы лучше расслышать последние сводки.

— В течение 22 июля наши войска вели большие бои на Петрозаводском, Порховском, Смоленском и Житомирском направлениях. Существенных изменений в положении войск на фронтах не произошло. Наша авиация за 22 июля сбила 87 самолётов противника. Потери советской авиации — 14 самолётов.

Далее диктор перешёл к доведению подвигов и успешных действий отдельных частей и красноармейцев. Не забывали в Совинформбюро и про тружеников тыла.

— Школьники Советского района, Курской области, пропололи 11 тысяч гектаров зерновых культур. Две тысячи студентов и школьников города Калинина добывают торф. Пятьсот студентов Ростовского машиностроительного института встали к станкам на заводе «Ростсельмаш».

Через две минуты сообщение закончилось.

— Возвращаемся, — произнёс Резников.

Командир полка собрался продолжить, но в комнату вошли военный комиссар Волгин и особист Руднев. На удивление, Вилор Владимирович ничего не сказал по поводу моего присутствия на совещании.

— Продолжайте, Алексей Семёнович, — сказал Руднев и присел в тёмный угол на большой ящик.

— Спасибо, что разрешили, товарищ Вилор, — ответил Батя.

Руднев кивнул, снял с головы фуражку и отклонился назад, положив ногу на ногу.

Батя же вернулся к карте.

— Решением Ставки командование фронта приняло решение о проведении воздушной операции в период с 25 по 28 июля 1941 года. Главная задача — срыв наступления 2-й танковой группы Гудериана на Рославльском направлении и ослабление давления на Ярцево. Вспомогательная задача — надёжное прикрытие с воздуха Соловьёвой переправы для вывода из окружения 16-й и 20-й армий.

— Вух, — громко выдохнул Виталий Храмцов, штурман нашего полка.

Храмцов стоял взмокший, а его глаза бегали из стороны в сторону. Вообще, он давно уже выглядит не совсем хорошо. Ещё в Рябовке мне показался дёрганым.

— Всё нормально, командир, — ответил Виталий.

— Хорошо, продолжим. Думаю, что главная и вспомогательные задачи вам понятны. Не буду углубляться в то, кого и сколько привлекается самолётов с других полков. Нас интересует задача, поставленная непосредственно нашему 139-му истребительному полку. И конечно же, нашим соседям — 101-му полку майора Зайцева Леонида Борисовича.

Вот я и узнал, как зовут командира полка Яков. А то он меня в столовой хвалил, а я и имени его не знал.

— Мы, как это ни странно, действуем вновь вместе, — улыбнулся Зайцев.

Резников прокашлялся и склонился над картой. Он взял карандаш в качестве указки, чтобы показать нашу цель.

— Как сказал майор Зайцев, мы вновь действуем вместе. Задача у 101-го полка сопровождение и прикрытие бомбардировщиков. А вот задача 139-го полка — завоевание локального господства в воздухе путём подавления одного из передовых аэродромов 8-го авиакорпуса Люфтваффе. Цель полка здесь, — указал Резников на один из аэродромов в Смоленской области.

Я внимательно посмотрел на него. И у меня уже начал складывался пазл. Такую задачу будет выполнить крайне сложно.

— Духовщина? 150 километров от нас? — переспросил Коровин у командира.

— Да, Василий Иванович.

— У нас 15 самолётов в строю. Надолго нам не заблокировать этот аэродром, — ответил ему мой комэск.

— Оптимистично думаешь. Я бы дал меньше времени, — покачал головой Виталя Храмцов, штурман нашего полка.

Тут уже активизировался Волгин Роман Тимурович. Его, как военного комиссара, такая ирония могла задеть.

— Что в этой задаче вас не устраивает, старший лейтенант? — спросил он.

Я уже видел Виталика таким. В самый первый день в Рябовке перед вылетом на нём также не было лица.

— Ничего. Мы и так сейчас выполняем патрулирование переправы. Самолётов у нас не хватает. Как же мы заблокируем аэродром в 150 километрах от Тройкино? — рассуждал Храмцов.

Я заметил, что у Виталия слегка дрожала правая рука. Но он быстро смог её спрятать в карман галифе.

Видно по его лицу, что он волновался. Понятно, что даже просто связать боем немецкие истребители над переправой нам сейчас тяжело. Но есть приказ, который нужно будет выполнять.

— Прекратить панику, штурман. Сейчас нужно думать только о том, чтобы как можно больший урон нанести противнику. Задержать его на наших рубежах и не дать возможности парадным строем пройти к Москве. Тяжело? Да, тяжело. А кто-нибудь думал, что немец побежит, только увидев наши самолёты⁈ — громко Волгин ответил Храмцову.

Здесь даже Батя ничего не стал добавлять. Виталий кивнул, достал платок и быстро вытер лоб.

— Иди в землянку на отдых, — произнёс Резников.

— Командир, я…

— Это приказ, Виталик. Иди, — произнёс Батя.

Храмцов кивнул и быстро вышел из комнаты.

— Нам не просто так отвели для работы именно Духовщину. Вопрос важный как в стратегическом плане, так и в моральном. Мы будем работать здесь, за линией фронта и прямо в логове наших с вами «старых знакомых». Вы все с ними уже встречались в воздухе, — ответил Резников.

Напротив меня стоял капитан Переяслов, командир одной из эскадрилий нашего полка. Он тут же взял блокнот и что-то быстро начал рисовать в нём.

— Переяслов, ты чего? — спросил у него Коровин.

— По памяти рисую. Не мешай.

— Так, Серёга, боевые листки в другом месте будешь рисовать, — выругался Батя, но капитан уже закончил.

— Вот такая эмблема на самолётах, верно? Постоянно против них сейчас бьёмся, — показал Переяслов листок.

Действительно, Сергей нарисовал эмблему — ворона с зонтиком.

— Да. Я тоже эти рисунки видел. Плачущая ворона, — вступил в разговор Ведерников.

— А по мне, так это дятел, — выразил своё мнение Коровин.

Тут боевая задача на минуту отошла на второй план. Все начали вспоминать, у кого и как прошла встреча с этими лётчиками. Кого-то накрывали сверху и не давали вырваться. Кому-то садились на хвост и долго гоняли. Ну а кто-то и ведущего или ведомого потерял в бою с этими «стервятниками».

Я же помнил не только эмблему ворона или дятла с зонтиком, но и Мессершмитт Bf-109 без бортового номера.

Батя устал слушать воспоминания и хлопнул по столу. Все сразу же замолчали.

— В курилке поговорите, дятел это или ворон. А ты что помнишь, Андрей? — спросил у меня Резников.

— Воронов помню на фюзеляже. Но там ещё один был. Уже раза три мне попадался. У него самолёт без бортового номера. Вместо него два чёрных уголка, и горизонтальные линии, обведённые белым контуром, — ответил я.

Резников кивнул и посмотрел на Руднева. Взгляд у Бати сейчас такой, будто он разрешения спрашивает у особиста.

— Информация не такая уж и секретная, Алексей Семёнович. Да и для поднятия духа, стоит рассказать, — ответил ему Вилор.

— Может сами? — предложил командир нашего полка, но Руднев не торопился.

— С вашего разрешения, расскажу я, — взял слово комиссар Волгин.

Он подошёл ближе к карте. Батальонный комиссар набрал в грудь воздух, как будто сейчас готовился исполнить песню. Выдохнув, Роман Тимурович приступил к информированию.

— Речь идёт о 51-й истребительной эскадре. Это очень сильное и опытное подразделение немецких ВВС. На их счету много сбитых самолётов. Как нам стало известно, племянник самого Геринга служил в этой эскадре. Был сбит и погиб. Так что эти немецкие лётчики, можно сказать, имеют зуб на каждый из полков на Западном фронте.

Опа! Вот и сошлись-то «стрелки». Мой предшественник, как раз таки и сбил Гейнца Геринга. И, похоже, что в этой реальности родственник одного из главных «отморозков» Третьего рейха, служил в 51-й эскадре. Как-то совсем уж история перевернулась.

— И ещё, товарищи. Главное действующее лицо в 51-й эскадре и её же командир, полковник или, на немецкий манер, оберст Вернер Мёльдерс. Враг опасный, но это враг. И его нужно и можно бить. Вы должны понимать, что гибель этого полковника и мощный удар по его подразделениям будет чувствительным поражением для всех Люфтваффе.

А вот тут всё по-прежнему. Знаменитый Мёльдерс был одним из лучших немецких лётчиков своего времени. Не говоря уже о том, что именно ему первому предписывают достижение отметки в 100 сбитых самолётов.

Сейчас ему 28 лет, и он пока ещё командует своей знаменитой эскадрой. И комиссар не кривил душой, когда сказал, что Мельдерс — опасный враг. Он тактик и стратег. Так что «голой задницей» нападать на обороняемый его лётчиками аэродром Шаталово нельзя.

— Обрадовали, — проворчал Коровин.

— Всё что могу, Василий Иванович. Вы наверняка могли с оберстом Мёльдерсом пересечься в Испании. Он и там наследил, — добавил Роман Тимурович.

— Да. Краем уха слышал. Но его мессеры и там, и здесь хорошо горели, — подмигнул мой комэск Волгину.

Батальонный комиссар закончил с минуткой политической информации и отошёл в сторону.

— Раз теперь все и всё знают, слушаем и запоминаем порядок выполнения этой задачи.

Полку Зайцева была поставлена задача прикрывать бомбардировщики. Как раз таки в этот момент они и будут наносить удар по колоннам Гудериана.

У нас же задача была сложнее.

Замысел командования состоял из трёх этапов. На первом мы должны были скрытно подойти к аэродрому за облаками. Расчётная высота была 5000–6000. У первой четвёрки подвешены эрэсы, которыми они должны были нанести удар по аэродрому.

— Не забываем, что у немцев посты наблюдения и радиоперехват работает как часы. Если на подходе нас засечёт патруль, то план будет сорван. Поэтому заходим строго со стороны солнца, чтобы ослепить их наблюдателей. Идём в полном радиомолчании. Смотрим только на меня, — объяснил Резников.

Командиры эскадрилий кивнули. Даже комэски 101-го полка сделали вид, что поняли. Но единственный, кто выглядел задумчивым — это был Коровин. Он ещё и на меня смотрел, будто бы ждал какую-то подсказку.

— По первому этапу всем и всё понятно. Теперь второй — сам удар. Долго блокировать аэродром мы не можем. Зато у нас есть возможность связать боем самолёты 51-й эскадры. Они не должны улететь к переправе или на прикрытие танковых колонн, — продолжил Резников.

Командир объяснил, что ударная группа заходит на цель в отвесном пикировании и наносит удар по аэродрому. В Духовщине должны быть две группы истребителей, то есть примерно порядка 40–60 боеготовых самолётов. Остальные рассредоточены на соседних полевых аэродромах.

— Так что наша цель — всё что стоит на стоянках и рядом с полосой.

— Атакуем только эрэсами? — спросил Переяслов.

— Да. Главное заблокировать их и не дать уйти с аэродрома.

— А третий этап? — уточнил я.

— Отход — самое сложное. Топлива, чтобы отработать в районе Духовщины у нас будет немного. Поэтому, как только атакуем эрэсами, на нас полетят все. И те кто на земле на других аэродромах, и те, кто патрулирует в воздухе. Только если видим, что появились «худые», связываем их боем. И здесь начинает работать та группа, которая сверху и не наносила удар по аэродрому. По моей команде уходим на бреющем полёте на Тройкино.

Как я понял, план устроил всех. Всем он был понятен, и никто не против именно так выполнить важную задачу.

Видимо, только у меня одного появились сомнения.

— Командир, а что насчёт ПВО в районе аэродрома? Это мы будем учитывать? — спросил я у Резникова, когда он уже надел фуражку и готовился всех распустить.

— Мы спикируем так быстро, что они и понять ничего не успеют, — развёл руками Переяслов, но у меня было другое мнение по данному вопросу.

— Я думаю, что вполне себе может быть по-другому.

Резников снял фуражку и швырнул её на стол, где до совещания сидел начальник штаба Бубнов.

— Только не говори, что у тебя есть другие идеи, — сквозь зубы проговорил Коровин, подойдя ко мне ближе.

— Естественно, есть. А у тебя их нет, Василий Иваныч? — спросил я у комэска.

— Нет. Не успеет по нам ПВО отработать. Мы сыграем на самолюбии немцев. Они ж, вон какие, вояки! Британцев гоняли, французов, с поляками побились. А тут мы их хорошенько по носу, да и щёлкнем. Они ж нашу вторую группу не увидят. Ещё и бомбёры наши по танкам отбомбятся, пока «худые» будут за нами гоняться, — уверенно говорил Коровин.

Я посмотрел на Резникова, и тот был тоже уверен в замысле вышестоящего командования.

— «Худые» обязательно сорвутся за нами в погоню. Этот аэродром их вотчина, они будут взбешены. Вот мы и утянем их за собой. Вторая группа сверху атакует, и они уже никуда не денутся. Так и эсбэшки спокойно отбомбятся по колоннам, — объяснил Алексей Семёнович.

Я обвёл взглядом своих коллег и посмотрел каждому в глаза. Даже взглянул в сторону Руднева, который напрягся и ждал, что же я скажу. Даже батальонный комиссар Волгин, как мне кажется, приготовил для меня речь.

— Эсбэшки отбомбятся, только если у нас получится сковать все силы в районе этого аэродрома. А это далеко не факт, если мы просто быстро спикируем и улетим, — уточнил я.

— Лейтенант, а что у тебя за тон⁈ Ты сомневаешься в приказах командования? — включился в разговор Зайцев.

— Не сомневаюсь. Но вы не рассматриваете тот вариант, что такие опытные командиры как Мёльдерс просто-напросто могут думать так же, как и мы. Вы думаете, он не знает, что аэродром просто так не штурмуют истребителями, которые не могут нести много бомб. Ещё и целой четвёркой. А если так, то он сделает логичный вывод — это обманка, которая отвлекает их внимание. Значит, где-то проходит более важное мероприятие. И тогда все самолёты 51-й эскадры с других аэродромов полетят не за нами, а в направлении танковых колонн и переправы. Сможете выдержать атаку более чем тридцати мессеров? — спросил я у Зайцева.

Командир полка Яков переглянулся с Коровиным и задумался. Ведь мой вопрос и размышления были весьма простыми в сложившейся ситуации. Тем более что план этой воздушной операции наверняка составлялся очень быстро и мог не учитывать всех нюансов.

— А вы, товарищ лейтенант, знаете, как могут действовать немецкие командиры? — спокойно спросил у меня Руднев.

— Нет, не знаю. Но исходя из ситуации, они могут именно так и действовать. Не мои слова были, что господин Мёльдерс — опасный враг, — ответил я.

Вилор молча кивнул и позволил нам продолжить.

Из своего прошлого я вообще не помню, чтобы подобная операция проводилась на Западном фронте. Что-то подобное будет несколько позже.

— Так, ладно. До сегодняшнего дня все твои сомнения были нам на руку, Михайлов. Если ты и сейчас меня убедишь, я лично пойду к комдиву с предложением изменить план, — проворчал Батя и вновь подошёл к карте.

— Я готов свои предложения внести.

— Ну, вноси уже, Андрюша, — сказал Коровин, который уже тоже засомневался в успехе предыдущего плана.

Подойдя к карте, я взял три карандаша и приготовился объяснять.

— Для начала наш удар должен быть одновременно с ударом бомбёров. Чтобы не было времени у истребителей среагировать на другие цели, кроме защиты аэродрома.

— Это разумно. Думаю, на уточнении задачи так и будет объявлено. Что ещё? — спросил Резников.

— Предлагаю распределиться на три группы. Первой идёт группа подавления ПВО из четырёх самолётов. У них подвешены РС-82 и полный боекомплект пушки и пулемётов. Их первоочерёдная цель — зенитные расчёты по краям лётного поля.

После этого я положил первый карандаш, изображая как бы первую группу.

Далее, я предложил ударную группу из 6 самолётов. У каждого будет по две ФАБ-50.

— Идёт ударная группа следом с задержкой в 15–20 секунд. Перед атакой. Делают «горку» до 300 метров и прицельно сбрасывают бомбы на замаскированные стоянки и палатки с техниками.

Я положил второй карандаш и приготовился объяснять задачу третьей группы.

— Группа блокирования, состоящая тоже из 4 самолётов. В отличие от остальных, эта четвёрка приходит на цель с запасом по высоте. Ориентировочно на 1500–2000 метров. Они не опускаются к земле. Как раз таки их задача будет связать боем подошедшие немецкие истребители.

Резников переглянулся с Зайцевым.

— Командир, предложение хорошее. Тем более что мы ничего не нарушаем, — сказал Коровин.

Командир нашего полка взглянул на Руднева, но тот только ухмыльнулся. Вот и думай, против особист или он просто не лезет в наши дела.

— Алексей Семёнович, есть ещё кое-что, — начал я.

— Так, Андрюша, заканчивай. Ты парень смышлёный, грамотный, но я уже себя неловко чувствую рядом с тобой, — остановил меня Батя.

Он посмотрел на меня и понял, что я не отстану.

— Ну, говори давай, — сдался Резников.

— Предлагаю, атаку сделать с «немецкого» тыла. Они ведь ждут атаки с востока от Вязьмы. А мы обойдём Духовщину и зайдём с запада. Как раз и их зенитчики потеряют время на поиск целей.

Резников нахмурился, но возражать против такого предложения не стал. Он взял фуражку и сильно натянул её на голову.

— Я вас услышал, лейтенант Михайлов. Готовимся к операции. Срок — 25 июля.

Следующий день продолжались вылеты на патрулирование переправы. Немецкие истребители по-прежнему продолжали вступать с нами в локальные схватки. Численный перевес был явно на их стороне, так что с трудом удавалось их отгонять от переправы. Как и прикрываемых ими «лаптёжников» Ju-87.

Поймать «Штуку», как ещё называли этот пикирующий бомбардировщик, было проблематично. Пикировал он быстро, так что бить его надо было только на выходе из манёвра. Но к этому времени он уже сбрасывал бомбу в районе переправы.

К обеду 24 июля я уже потерял счёт боевым вылетам. Заруливая на стоянку, я чувствовал только невероятную усталость и желание попить чего-нибудь холодного.

Когда винт остановился, я начал вылезать из кабины.

— Как аппарат, Николаич? — услышал я голос Акимовича.

Мой техник стоял рядом и держал в руках солдатскую фляжку.

— Нормально. Плюётся только, как верблюд. А в целом, ничего, — ответил я, выпив немного прохладной воды.

Я показал Степану Акимовичу, насколько сильно забрызгало маслом фонарь кабины. Старшина принял к сведению и быстро что-то записал себе в блокнот.

— Николаич, я тут погутарил с мужиками. Есть пару справных вариантов насчёт радиосвязи. Сегодня ночью займусь.

— Любо, Акимыч! — поблагодарил я своего механика на манер его диалекта.

Старшина дал мне полотенце, и я пошёл к рукомойнику. Сняв верхнюю часть комбинезона и гимнастёрку, я начал умываться. В это время со спины ко мне подошёл Вихров.

— Товарищ лейтенант… — начал он громко, но я его остановил.

— Подожди, Женя. Дай умыться.

Закончив с водными процедурами, я повернулся к своему подчинённому.

— Гутарь… говори в смысле, — сказал я.

Уже начинаю говорить на диалекте Акимовича. Так и казаком стану.

— Товарищ лейтенант, задание выполнил. При выполнении задания атаковал четыре «Юнкерса» и три… ой, два «Мессершмитта». Израсходовал весь боекомплект. Самолёт повреждений не имеет, — чётко доложил Вихров, вытягиваясь передо мной.

— То есть, выстрелил всё и никуда не попал?

— Да вроде попал, но ни один из немцев не упал, — развёл Женя руками.

— Понятно. Главное, что смогли отогнать, а «лаптёжники» бомбы сбросили далеко. Вообще, держишься в строю неплохо, но надо резче маневрировать. Вроде за мной идёшь, а как только я на боевой разворот иду, ты улетаешь куда-то вперёд. Чуть энергичнее работай органами управления.

— Да, товарищ командир. Я просто пока подумаю за вами, вы уже и манёвр завершаете.

— А потому что соображать быстрее надо, ферштейн?

— Да, — улыбнулся Вихров и я его отпустил.

Я начал вытираться, но Женя вновь подошёл ко мне.

— Товарищ командир, мне в санчасть надо. Что-то с зубом, — скривился Вихров.

— Иди, конечно. Булкина увидишь, позови, — сказал я, и Женя убежал.

Да ещё и перепрыгнул несколько ящиков, стоящих рядом. Странно, что с острой зубной болью и так подорвался.

Только я надел гимнастёрку, ко мне подошёл разносчик еды в белом фартуке.

Имя у парня было прям-таки как у настоящего одессита — Арсений Кац.

Он вынырнул из-за стойки шасси со своим огромным термосом. Его пилотка чудом держалась на самом затылке, а сами его глаза горели желанием меня накормить.

— Товарищ лейтенант, таки время обеда. Я вам…

— Сенька, спасибо. Но не хочу есть. Компотика налей и хватит, — перебил я бойца.

Пока Сеня что-то мне говорил о великолепном качестве сегодняшней гречки, я «приземлился» на брезент под крылом самолёта и стянул с себя сапоги. Устроившись поудобнее, я прислонился спиной к колесу шасси.

— Товарищ лейтенант, я вам имею мысль сказать, что вы выглядите, как моя тётя Роза, когда она выдаёт зарплату на заводе.

— Настолько плохо?

— Настолько невыносимо хорошо, что очень плохо. Вам просто необходимо отведать авиационных калорий из этого термоса, — показал Сеня на большой бак.

— Так, Сеня, а ну уйди, пока я тебе сам не показал направление, куда именно, — сказал Акимович, который как раз открывал капот двигателя.

— Ой, я вас умоляю, дядя Стёпа! Шо вы мне делаете нервы прямо с воздуха? Товарищ лейтенант просто ещё не видел этот натюрморт. Это ж не каша, а песня царя Соломона!

Он с грохотом опустил термос на сухую траву, сорвал крышку и сунул мне под нос исходящий паром котелок.

— Сеня, сказал же, что не хочу, — продолжил я сидеть неподвижно.

— Товарищ лейтенант, из моего глубокого уважения к вам, а оно у меня есть, не удивляйтесь…

Акимович посмеялся, услышав про уважение. Сеня, конечно, разряжал своим одесским говором атмосферу на аэродроме.

— Так вот, в эту дивную кашу повар двойную порцию тушёнки положил. Тушёнка, правда, сильно сопротивлялась. Очень хотела остаться на складе, но я её таки уговорил с помощью товарища Рубель. Сказал: «Там меня ждёт героический лейтенант Михайлов! Гроза стервятников Третьего Рейха».

Я невольно улыбнулся, чувствуя, как от неугомонной трескотни Каца понемногу отступает усталость.

— А ещё старший военфельдшер товарищ Рубель, теперь будет за вами следить. Поэтому, уважьте Андрей Николаевич, и попробуйте кашу.

Сенька замахал руками и протянул мне котелок с тушёнкой и ложкой.

— Ладно. Сон и питание — основа летания, — сказал я и взял у него котелок.

— Кушайте, товарищ лейтенант. За маму, за товарища Рубель и за товарища Сталина. И шоб ни одной крупинки на дне не осталось, а то товарищ Рубель лично доложит особисту, шо вы злостно саботируете боеготовность собственного желудка.

— Рубель, говоришь? А это вообще кто? Я этого человека никогда не видел.

— Личность интересная, на внешность тоже. Но очень сложный характер. Я бы побоялся быть врагом товарища Рубель.

Не прошло и минуты, как за спиной послышались шаги и… громкий женский голос.

— Красноармеец! Почему открыт термос? Вы нарушаете температурный режим.

Я повернулся и увидел, как к самолёту приблизилась девушка в военной форме с петлицами старшего военфельдшера.

Совсем маленькая и худенькая. На ней была новенькая гимнастёрка, перетянутая кожаным ремнём, подчёркивая талию. Лицо у неё было до того серьёзным и строгим, что не хватало только очков на кончике носа и учительской указки. А светлые волосы были затянуты в гульку.

— Так, что у нас здесь… Почему на земле сидим? Встаём и ваша фамилия, товарищ лейтенант, — спросила она у меня.

— Доктор, я кушаю. Хотите? — предложил я.

— Нет, не хочу. И почему я вас ни разу у меня не видела на осмотре, товарищ лейтенант? Встаньте, — повторила она.

— Товарищ доктор, Мессершмитт видели? Вот он полчаса назад пытался отнять у меня жизнь. Я ему не отдал. А вы тут пытаетесь отнять у меня законное время для отдыха и приёма пищи. У вас тем более не выйдет.

Девушка начала задыхаться от возмущения. Её щёки вспыхнули ярким румянцем, сделав её совсем девчонкой.

— Вы… вы… я доложу командиру полка, что вы нарушаете установленный порядок.

— Докладывайте, — миролюбиво кивнул я, зачерпывая очередную ложку.

Доктор посмотрела на меня испепеляющим взглядом и судорожно черкнула карандашом в своём блокноте.

— Вечером ко мне на осмотр. Приятного аппетита, — пожелала она мне и ушла.

— Какая суровая женщина! — восхищённо выдохнул Сенька, глядя ей вслед.