Английская революция была величайшим общественным переворотом в истории Англии. Результаты этой революции были столь значительны и многообразны, что все социальное и духовное развитие Англии (и не только Англии) в столетие, следовавшее за ней, проходило под ее знаком. Несмотря на реставрацию Стюартов, основные завоевания буржуазии и нового дворянства в революции остались незыблемыми. Более того, реставрация торжествовала лишь постольку, поскольку она готова была признать победу буржуазии. Переворот 1688 г. — красноречивое тому свидетельство. Уже в своей бредской декларации Карл II Стюарт передал на усмотрение парламента решение вопроса о судьбе поземельных перестановок революции.

Не доверяя, однако, королю, парламент еще до его прибытия в Англию в спешном порядке подтвердил незыблемость тех земельных перестановок, где имели место частноправовые акты купли-продажи. Конфискованные же земли короны, церкви и делинквентов возвращались по принадлежности.

Однако самым крупным актом парламента был акт об уничтожении рыцарского держания. Объявив все законодательство революции несуществующим и аннулированным, парламент вместе с тем пощадил вотум 24 февраля 1646 г., придав ему теперь юридическую силу под названием билля 12 Карла II (1660 г.).

Самой примечательной особенностью билля 1660 г. является его до цинизма откровенный классовый характер. Объявив рыцарское держание и все вытекавшие из него повинности и обязательства уничтоженными, билль в отличие от соответствующих актов революции открыто заявил, что «этот акт и содержащееся в нем не может и не будет истолковано как отменяющее… и не видоизменит какое-либо держание по копии манориального протокола или какие-либо повинности, из него вытекающие».

Именно сохранение этого завоевания революции 40-х годов делает последнюю не только великим политическим переворотом, но и в равной мере переворотом социальным, так как он был одним из важнейших этапов на пути к экспроприации английского крестьянства.

Вместе с тем превращение феодальной собственности лендлордов в современную частную собственность окончательно предопределило победу системы лендлордизма, ставшего с тех пор оплотом капиталистической системы земледелия в этой стране.

Внешне полностью реставрированные в 1660 г. дореволюционные политические порядки не могут скрыть от нас всю значительность происшедших за время революции перемен в социальной структуре общества, в удельном весе различных его слоев, в экономической и политической жизни страны, в том направлении, в котором эта жизнь потекла в результате «великого мятежа».

И если рассматривать историю Англии за последние 40 лет XVII в. в сравнении с первыми четырьмя его десятилетиями, нельзя не прийти к выводу, что революция середины века легла «глубокой бороздой» в истории этой страны; что именно ею проделана главная часть работы по расчистке пути для буржуазного развития Англии от многочисленных феодально-абсолютистских препон. По сравнению с ней «славная революция» окажется тогда поистине только незначительным событием[156].

Несмотря на то что реставрация Карла II была безоговорочной, «ни ему, ни его преемникам и в голову не приходило отрицать «древние права» парламента вообще и палаты общин в частности»[157]. Парламент стал органической (хотя на первых порах только молчаливо признанной) частью английского конституционного механизма.

Однако неизмеримо более удивительная перемена произошла в характере правительственной политики. Последние Стюарты почти совершенно отказались от роли блюстителей «высших интересов», «общего блага», за которую еще цеплялись первые два Стюарта и которая приводила на деле к стеснительной средневековой опеке экономической жизни страны. От политики патриархальной монархии, с ее стремлением к «равновесию сословий», последние Стюарты перешли к политике поддержки «сильного» против «слабого», что в условиях Англии конца XVII в. означало максимальное стимулирование капиталистического накопления, обеспечение полной свободы действий восходящему классу буржуазии, свободной игры экономических сил.

Невмешательство в эту «игру» внутри страны и защита буржуазных интересов вне ее были главным условием того классового компромисса, результатом которого явилась реставрация и в еще большей мере «славная революция»[158].

Вторая половина XVII в. прошла под знаком все еще продолжавшегося политического и социального преобладания в стране земельной аристократии, которое прежде всего обусловливалось резко выраженным перевесом сельской Англии над городской. Однако эта аристократия, как уже было ранее отмечено, не только не находилась в противоречии с капиталистическим развитием страны, но была кровно в нем заинтересована, так как материальные условия ее собственного существования были по своей природе буржуазными[159]. Земельные перемещения, имевшие место во время гражданской войны и республики, несмотря на возвращение в 1660 г. значительной части отчужденных тогда владений в руки старых собственников, еще более усилили проникновение в ее ряды городских торгово-промышленных элементов.

Вторая половина XVII в. является периодом формирования класса крупных землевладельцев Англии нового времени. Сквайрархия, т. е. преобладание мелких и средних сельских сквайров, джентльменов, вызывавшая еще в начале XVII в. восхищение знатных иностранных наблюдателей английской жизни, была уже в те дни на ущербе.

Если первые десятилетия XVII в. характеризуются перемещением земли преимущественно в руки мелких владельцев, сельских джентри, то последние десятилетия этого века обнаруживают тенденцию, прямо противоположную, — земля перемещается в руки фамилий, давно уже осевших на ней, в руки крупных владельцев — одним словом, она концентрируется в руках все меньшего количества собственников.

Пережившая революцию 40-х годов система майората, чрезвычайное распространение практики «завещанных передач» (entails) и «лабиринт дорогостоящих формальностей», которыми было обставлено в английском праве отчуждение земли, до крайности затрудняли дробление владений. Высокие цены на землю, установившиеся со времени реставрации, делают ее совершенно недоступной для людей с незначительными средствами и в то же время поощряют последних сбыть ее.

Почва Англии именно в это время все более становится монополией немногочисленной наследственной олигархии. Атмосферу «земельного голода», создавшуюся с реставрацией Карла II, отметил такой компетентный свидетель событий, как лорд Кларендон, по свидетельству которого «покупки крупных имений происходят ежедневно».

Этот процесс нашел свое логическое завершение в той «вакханалии приобретательства», которая разыгралась вслед за «славной революцией». Разграбление сторонниками Вильгельма III Оранского, его фаворитами и фаворитками огромного фонда коронных земель, который только в Ирландии достигал 1 млн. акров, ярко свидетельствует, каким образом сложились современные княжеские владения английской олигархии[160]. Наряду с колониальным грабежом и работорговлей это составляет наиболее «скандальную главу английской истории…»[161]

Чтобы воочию убедиться, до какой степени в послереволюционной Англии охранялись буржуазные интересы этой земельной олигархии, следует хотя бы вкратце остановиться на аграрной политике реставрации и «славной революции». Реставрация Карла II прежде всего оказалась поворотным пунктом в отношении правительства к огораживаниям — наиболее острому вопросу деревенской жизни того времени. Если первые Стюарты еще пытались несколько оживить тюдоровское законодательство против огораживаний, то с момента реставрации мы не только не встретимся уже с такими попытками, но, наоборот, будем свидетелями полного перехода правительства на сторону огораживателей. Недаром последние так осмелели, что в 1666 г. вторично внесли в палату лордов уже однажды отвергнутый[162] билль о разделе общинных земель. Этот билль давал право каждому, кто пожелает, выделить свою землю, обратиться к канцлеру для назначения комиссии из «зажиточных» (substantial) соседей, которая провела бы справедливый раздел между лордом и держателями.

Однако, может быть, наиболее характерным в этом отношении фактом аграрного законодательства реставрации является статут о предупреждении неправомерного присвоения и ложных титулов, окончательно принятый 16 апреля 1677 г.

Первый пункт его гласил, что с 24 июля 1677 г. все аренды, владения и «имущественные интересы» на правах фригольда или на год в каких-либо местностях, землях, держаниях, созданные только словесным путем и неоформленные письменно за подписями сторон или их доверенных, должны впредь считаться только владениями по воле лорда. Таким образом, земельная олигархия, не удовлетворенная узурпацией, узаконенной актом 12 Карла II, совершенной в отношении земли копигольдеров, теперь занесла свою руку на владения другой части йоменри — мелких фригольдеров, владельческий титул которых, как правило, не оформлялся письменно, а основывался на признании его местным обычаем. Так был совершен следующий акт законодательной экспроприации крестьянской поземельной собственности в государственном масштабе, акт, приведший уже в конце этого века к резкому сокращению численности английского йоменри. Если английское крестьянство исчезло как класс в столетие, следующее за английской буржуазной революцией 40-х годов XVII в.[163], то последнее 30-летие этого века было одним из наиболее критических периодов в жизни этого Класса. Перед нами очередной акт насилия в ряду «тех грязных высокогосударственных мер», при помощи которых были созданы «поставленные вне закона пролетарии», «тот кровавый режим, который превратил их в наёмных рабочих»[164].

В интересах того же торжествующего при реставрации класса лендлордов издаются печально знаменитые «Статуты о поселении» (laws of settlement)[165], которыми сельских рабочих (и не только сельских) по существу прикрепили к приходу, «превратив их в придаток общины» (Маркс). Лендлордам и капиталистам.-фермерам была таким образом обеспечена почти даровая рабочая сила, а пауперизованные массы города и деревни были лишены возможности кормиться трудом своих рук, так как работы в том или ином приходе хватало только для незначительной части их.

Интересы той же земельной олигархии и крупных фермеров ограждались и «хлебными законами», начало которым также положила реставрация. Если, регулируя хлебный рынок, средневековая монархия вынуждена была учитывать интересы потребителей, которые требовали дешевого хлеба, то «хлебные законы» Карла II имели в виду исключительно интересы производителя хлеба, хлебного спекулянта. Под предлогом «поощрения» пришедшего в упадок отечественного земледелия билль 12 Карла II разрешил экспорт зерна, если цена его в портах отправления будет ниже определенного уровня и, наоборот, до крайности затруднил его импорт. Последующими актами эта цена все время повышалась. Экспортерам хлеба выплачивались премии в десятки тысяч фунтов стерлингов. Земледельческая масса Англии все больше превращалась из производителя в покупателя хлеба.

Таким образом, землевладельческая олигархия в несколько сот семейств, заседавшая в наследственной верхней палате парламента и господствовавшая в нижней палате, с беспримерным цинизмом творила свою волю.

И тем не менее если ее политическое господство, несмотря на все усиливающуюся роль буржуазии, продлится еще долгие десятилетия, то только потому, что ее «воля» была по существу буржуазной «волей». Концентрация землевладения в руках наследственного класса лендлордов, с одной стороны, прогрессирующее сужение сферы приложения труда мелких земледельцев-крестьян — с другой, означали решительную перестройку земледелия в соответствии с нуждами капитала, которому расчищалось все более широкое поле для крупного земледельческого производства.

Обратимся теперь ко второму участнику классового компромисса, которым завершилась английская буржуазная революция, к торгово-промышленной буржуазии, и попытаемся проследить ее эволюцию во второй половине XVII в.

Напуганная подъемом массового движения, которым были отмечены годы гражданской войны и республики, охраняя свою «благоприобретенную» собственность, угрозу которой она усматривала в идеях левеллеров, буржуазия ухватилась за «легитимного» короля, как за якорь спасения. Она надолго отреклась от политической роли при условии, что ей будет обеспечена экономическая и «деловая» свобода. Она отказалась от претензии создать собственные институты, стараясь приспособить к своим нуждам ранее существовавшие. Оставив политическую власть на попечение лендлордов, она с головой ушла в биржевые дела, колониальную торговлю, мануфактуру, где решалось ее будущее.

60–70-е годы XVII в. были, по единодушному мнению наиболее выдающихся экономических писателей того времени — Чайлда, Пети, Давенанта, Кинга и др., — периодом необычайно быстрого роста национального богатства Англии, ее внутренней и внешней торговли, ее мануфактур и судоходства.

Интересующий нас отрезок времени не является в каком-либо отношении рубежом в промышленной истории Англии. Он характерен лишь постепенными количественными изменениями, происходившими в рамках затянувшегося здесь мануфактурного периода промышленного производства. «…Период мануфактур в собственном смысле этого слова (каким безусловно была в Англии вторая половина XVII в. — М. Б.) ещё не приводит к радикальному преобразованию»[166]. Обработка шерсти все еще оставалась единственной отраслью национальной промышленности. Даже стоявшая на втором месте железоделательная промышленность не могла идти с ней ни в какое сравнение.

В последние годы XVII в. были сделаны два открытия, которые в значительной мере предваряли промышленную революцию следующего века. Мы имеем, в виду использование пара для откачки воды из шахт и коксование каменного угля. В 1698 г. девонширский джентльмен Мевери берет патент на паровой насос, а в 1708 г. Ньюкомен впервые установил его на одной из шахт Стаффордшира. Практическое применение способа плавки железа на каменном угле относится уже к следующему веку. Рядом усовершенствований были значительно ускорены и удешевлены промышленные процессы в производстве шелковых тканей, дорогого стекла и фаянса, в рафинировании и дистилляции и др. Однако и ими Англия в первую очередь была обязана промышленной сноровке голландцев и в особенности французов, которых отмена «нантского эдикта» лишила родины. Именно с этого времени можно говорить об английской шелковой промышленности, производстве полотна, дорогих кружев, хрусталя и т. п.

Недифференцированность промышленного производства, как отдельных его отраслей, так и внутри каждой из них, сосуществование и тесное переплетение множества переходных ступеней в его организации от цехового ремесленника вплоть до крупной централизованной мануфактуры — такова характерная черта английской промышленности этого времени. «Напомним, — пишет Маркс, — что мануфактура овладевает национальным производством лишь очень постепенно, основываясь всегда на городском ремесле и сельских домашних побочных промыслах как на широком базисе [Hintergrund]. Уничтожая эти побочные промыслы и городское ремесло в одной их форме, в известных отраслях промышленности, на известных пунктах, она вызывает их снова к жизни на других…»[167]

В таких условиях статистика промышленной продукции, конечно, очень затруднена, но и те немногочисленные данные, которыми мы располагаем, свидетельствуют о несомненном росте ее и притом весьма значительном в последние десятилетия XVII в.

Интенсивное развитие английской промышленности было возможно только в условиях прогрессирующей аграрной революции, усилившей приток оторванных от средств существования наемных рабочих в города и создававшей внутренний рынок[168]. Формирование класса мануфактурных пролетариев, которым пришлось испытать весь ад периода «первоначального накопления капитала», является одним из наиболее характерных фактов социальной жизни этого времени. Однако период полной и окончательной пролетаризации их был еще впереди, так как «только крупная промышленность с её машинами доставляет прочный базис для капиталистического земледелия, радикально экспроприирует подавляющее большинство сельского населения и довершает разделение земледелия и домашней деревенской промышленности, вырывая корни последней…»[169] Это произошло лишь в результате промышленной революции XVIII в., о которой возвестил Джон Уайт своим изобретением прядильной машины[170]. Именно создание рабочих машин сделало необходимой революцию в паровой машине, углубив значение открытий последних лет XVII в. в области парового двигателя. Но промышленная революция XVIII в. оказалась возможной лишь в результате того, что в эпоху после буржуазной революции, разрушившей феодальные производственные отношения, наступает период соответствия новых буржуазных производственных отношений характеру производительных сил, которое обеспечивало возможность быстрого развития капитализма в следовавшие за буржуазной революцией 40-х годов XVII в. полтора-два столетия.