С окончанием первой гражданской войны в лагере революции имелись четыре более или менее организованные общественные силы: парламент, армия, Сити и народные низы преимущественно Лондона и его предместий. Уже сам по себе факт организационного обособления этих сил свидетельствует с достаточной очевидностью, насколько сложна была в этот момент расстановка классов в стране и какие глубокие политические процессы произошли за истекшие пять лет в единой вначале партии круглоголовых.
Большинство в Долгом парламенте принадлежало правому, насквозь консервативному крылу революции — пресвитерианам, меньшинство — так называемым индепендентам (термин, которым обозначались в ходе первой гражданской войны все противники государственного принуждения в делах религии). Индепенденты представляли собой весьма разнородную по своей социальной принадлежности массу приверженцев революции, включавшую, с одной стороны, революционное джентри и средние слои городской буржуазии, а с другой — низы города и деревни. К концу гражданской войны в едином лагере индепендентов образовались два течения: в лице феодально-буржуазной верхушки этой партии сложилась по существу партия центра, продолжавшая, однако, именоваться индепендентской, в то время как народные «низы» образовали левое крыло, будущую партию левеллеров. Левое крыло оказалось фактически не представленным в парламенте.
Насквозь консервативным было лондонское Сити, и если его приходится выделять особо, то только потому, что оно, как мы увидим ниже, было еще более реакционным в своих социально-политических устремлениях, чем пресвитерианское большинство парламента, и поэтому играло в событиях 1647–1648 гг. самостоятельную и весьма существенную роль тормоза революции.
Иным был партийный облик армии парламента, основой которой стала созданная в 1645 г. армия «новой модели». В глазах парламента и Сити она была насквозь индепендентской, пристанищем сектантов, заявлявших во всеуслышание, как свидетельствует проповедник Бакстер, что Карл Стюарт — тиран и что если они вправе «против него бороться, то они вправе и убить его».
Этот отмечавшийся еще в ходе гражданской войны радикализм «новой модели», приписывавшийся царившему в ней религиозному свободомыслию, в действительности был следствием социального состава этой армии. Как уже отмечалось, основу ее составляло среднее крестьянство и городские низы — ремесленники, поденщики и т. д. Это подтверждают воспоминания Беньяна. «Я, — писал он, — самого низкого происхождения, и дом моего отца был, пожалуй, беднее всех в стране. Он занимался лужением старых котлов, но вскоре завербовался в армию парламента».
Но если в социальном составе «новой модели» мы находим подлинный источник ее политического радикализма, столь ненавистного пресвитерианскому парламенту, то в классовом облике ее офицерской верхушки мы найдем объяснение неминуемого раскола между рядовым и командным составом самой армии.
Несмотря на то что многие из офицеров, такие, как Прайд, Хьюсон, Рейнсборо и др., вышли из народных низов и обязаны были своим продвижением лишь личным данным, тем не менее основное ядро высшего офицерства состояло из дворян, джентльменов с титулами и без таковых.
Таким образом, находившаяся в руках индепендентского джентри «новая модель» должна была при новом повороте революции неминуемо политически расчлениться, подобно тому как это случилось с партией индепендентов в целом.
Фактором огромной важности, ускорявшим этот процесс, было политическое обособление народных низов и прежде всего Лондона и его предместьев к концу первой гражданской войны, получившее свое выражение в возникновении партии мелкобуржуазных радикалов, позднее названных ее врагами самым одиозным в их глазах именем — левеллеров, т. е. уравнителей.
Рассмотрим теперь, каковы были политические устремления каждой из партий к началу 1647 г.
Наиболее недвусмысленными были устремления Сити. Можно без всякого преувеличения сказать, что Сити уже в 1647 г. было более союзником пленного Карла I, чем пленившего его парламента. Насквозь роялистское Сити денежных магнатов видело свою основную цель в скорейшем восстановлении Карла I на престоле. Не предъявляя ему почти никаких политических претензий, они желали лишь уступки в области церковной — согласия на введение пресвитерианства, в котором они видели, употребляя выражение тех дней, «намордник на многоголовую гидру», т. е. на проснувшееся к политической жизни простонародье.
Роялистским было и пресвитерианское большинство парламента. Тот комфорт, который был создан коронованному пленнику в замке Холмби, и тот почет, которым было окружено его пребывание там, свидетельствовали об этом как нельзя лучше. Однако в отличие от толстосумов Сити пресвитериане Долгого парламента желали реставрировать власть побежденного короля на некоторых не только религиозных, но и политических условиях. Главные из них заключались: 1) в передаче парламенту хотя бы на 3-летний срок контроля над милицией, 2) в лишении роялистов-делинквентов прав состоять в королевском совете и занимать высшие должности, 3) в уничтожении епископата и введении пресвитерианства, хотя бы в качестве временной меры — до решения вопроса о церковном устройстве Англии на общеанглийском церковном собрании.
Таким образом, хотя пресвитерианская буржуазия и начала «пятиться назад» в своих политических притязаниях, тем не менее в основе ее политической доктрины продолжали оставаться: 1) идея о верховенстве парламента, которому принадлежит суверенная власть в стране, и 2) идея о том, что благодаря «народному избранию» парламент единственно правомочен в стране говорить от имени английского народа. Совершенно очевидно, что если первое положение этой доктрины обосновывало требование конституционной монархии, которой все еще добивался по сути дела парламент, то вторым воздвигался барьер против всяких попыток противопоставить парламенту какую-либо выработанную от имени народа политическую программу, с ним несогласную, не говоря уже об организациях, которые претендовали бы на власть.
Но отсюда следовало, что для пресвитерианского парламента революция была завершена и единственно, о чем могла теперь идти речь, — это о наиболее выгодных для буржуазии условиях реставрации монархии Стюартов.
Этим как нельзя лучше подтверждается тот первостепенной важности факт, что революционные возможности пресвитерианства были полностью исчерпаны еще в ходе первой гражданской войны, и если эта война была все же выиграна парламентом, то это случилось только под давлением возглавившего народную армию индепендентского джентри, действовавшего нередко вопреки желаниям пресвитерианского большинства парламента.
Однако решающая победа над королем и последовавшее вслед за ней аграрное законодательство, осуществленное исключительно в интересах крупных лендлордов, значительно исчерпали и революционные возможности дворянско-буржуазной партии центра — индепендентов. И если она еще не считала революцию законченной к началу 1647 г., то не потому, что ее политическая программа, ее конституционный идеал значительно отличались от идеала пресвитериан, а только потому, что считала необходимым получение более веских гарантий нерушимости своих завоеваний в революции. Представители буржуазной историографии революции, которые исходят из концепции «пуританской революции», естественно, выдвигают на первый план политической борьбы 40-х годов религиозные распри между пресвитерианами и индепендентами: на самом же деле последние были лишь выражением происходившей в действительности политической борьбы между правым крылом революции и партией центра, борьбы, которая может быть до конца понята лишь в свете развернувшегося движения низов за буржуазно-демократическое содержание революции.
Поэтому, прежде чем попытаться сформулировать политические требования индепендентов в 1647 г., мы должны проследить, каким образом и под влиянием чего обособились политически народные низы, в какой мере именно их движение содействовало развитию и углублению революции и как сказывалось оно на борьбе между пресвитерианским и индепендентским крылом буржуазии и нового дворянства.
К 1647 г. буржуазия и новое дворянство фактически достигли всего, чего они добивались, вступив в борьбу с абсолютизмом, а именно: произвол короля и все основывавшиеся на прерогативе короны налоги были уничтожены; земельные конфискации помогли буржуазии и новому дворянству значительно округлить свои «родовые» имения, узурпировать право частной собственности на земли, которые принадлежали им раньше лишь по праву феодальной собственности.
Сквайры, почувствовав себя полновластными хозяевами земли, принялись лихорадочно огораживать общинные земли, окончательно разоряя тех, кто кормился с этих земель. Жертвой их ненасытной жажды к наживе стали крестьяне-копигольдеры, чьи платежи и теперь не были фиксированы законом. Народные низы начали постепенно осознавать тот великий обман, который совершили по отношению к ним буржуазия и новое дворянство, поднявшие их на борьбу.
Результатом был раскол индепендентов на две партии: партию центра, т. е. индепендентов в собственном смысле слова, и партию мелкобуржуазных радикалов-левеллеров.
Однако, прежде чем перейти к анализу процесса формирования политической программы левеллеров, следует хотя бы в самых общих чертах указать, из какого источника черпали они свое идеологическое оружие.
Исследователям уже давно бросился в глаза тот любопытный факт, что в период мобилизации сил для борьбы с абсолютизмом английский пуританизм допускал значительную модификацию кальвиновского учения. С целью воодушевления широких слоев народа, материальные условия жизни которых могли сами по себе служить признаком их «осуждения» богом, пуританские проповедники допускали возможность для каждого убедить себя в противоположном, иначе говоря, в доступности для каждого благодати «спасения». Таким образом, пуританизм по существу открывал своим приверженцам «врата рая», зачисляя их тем самым в ряды «избранных», «святых».
В полном соответствии с этим решался вопрос о способности каждого своими силами не только уразуметь истину в том виде, как она изложена в священном писании, но и о способности внутреннего откровения смысла «божьих велений».
Однако, как только победа над королем была одержана, правое, консервативное крыло пуританизма — пресвитериане — вернулось на ортодоксальные позиции кальвинизма. Утверждая, что устройство церкви и государства должно быть делом рук «избранных», пресвитериане теперь старались убедить, что таковых среди англичан очень немного, что только эти «немногие» и обладают неотъемлемым правом руководить «Меньшим братом», погрязшим в грехах и заблуждениях. Таким образом, то, чего буржуазия и новое дворянство с такой настойчивостью добивались для себя, они с не меньшим упорством отрицали теперь в отношении масс, не отмеченных печатью богатства. Для них — способность самостоятельного суждения об истине, для бедных — обязательность истины богатых; для них — церковное самоуправление, для бедных — принудительная власть пресвитеров; для них — право конфискации собственности роялистов и церкви, для бедных — заповедь «не укради»; для них — исключительное право устанавливать форму управления страной, для бедных — пассивное повиновение их предписаниям. Но таков уже парадокс буржуазной революции, что гегемон ее — буржуазия и новое дворянство — не может совладать с силами, приведенными в движение. Пуританизм, посеянный в народе буржуазией, не только пустил в нем глубокие корни, но и ускорил появление всходов весьма нежелательного для нее свойства — родилась народная реформация, т. е. социально-политическое движение, начертавшее на своем знамени цели народной борьбы против абсолютизма.
Таким образом, когда пуританизм стал господствующей идеологией в Англии, оказалось, что под этим названием скрывались столь противоречивые социальные и политические устремления, что были правы те современники, которые указывали на более близкое родство некоторых пуритан с непуританами, чем пуритан между собой.
«Ядовитое растение свободомыслия», которое было взращено пуританизмом в делах веры, не замедлило проявить себя и в сфере политической идеологии.
Уильям Принн — пуританский идеал молодого Лильберна и впоследствии его злейший враг — писал в канун революции: «Парламент и все королевство, которое в нем представлено, могут поистине быть названы высшей и суверенной властью среди всех других, включая и короля».
Короли создаются для пользы народа, они не могут менять законы без согласия народа, они не обладают абсолютным вето по отношению к актам парламента, короли могут быть низложены или поставлены по воле народа.
Это учение пресвитериан, когда они были партией гонимых, хорошо усвоила их аудитория, состоявшая преимущественно из мелких торговцев и ремесленников, и не только усвоила, но и сделала из него соответствующие выводы в дни, когда король стал пленником парламента.
Не меньший отклик нашла в этой аудитории и доктрина «естественного права», которую излагал в своих памфлетах идеолог парламента Генри Паркер. Государство для него — лишь воплощение естественного права, носителями которого являются граждане, его составляющие. В соответствии с этим «правом» государства создаются для пользы и безопасности народа, которому в конечном счете принадлежит суверенная власть в стране. Государство действует только по доверенности народа. Народ может давать полномочия или отнимать власть по своему желанию.
В годы, когда буржуазия собирала силы для борьбы с абсолютизмом, не в ее интересах, разумеется, было уточнять, кого же она понимает, под словом «народ», в котором она видит источник всякой власти в государстве.
Естественно, что теперь, когда началось размежевание в парламенте, пресвитериане торопились разъяснить, что речь идет о «народе», представленном в парламенте, т. е. в конечном счете о респектабельном классе собственников. Однако было поздно, так как народные низы помнили то время, когда пуританские идеологи во всеуслышание апеллировали к ним, как обладателям права низлагать и создавать королей и по своему усмотрению определять форму государственной власти.
Так буржуазия преподала низам политические доктрины, которые теперь обратились против нее.
В октябре 1645 г. появились два памфлета: Д. Лильберна «Оправдание прирожденного права Англии» и У. Уолвина «Плачевное рабство Англии». Лильберн обрушился на произвол парламента, нарушившего Великую хартию вольностей и «петицию о праве», подобно тому как это делал в свое время король. Проявлением этого является, по его мнению, сбор не утверждаемых парламентом налогов, аресты без предъявления обвинения, принудительный набор в армию и флот и т. д. Но почему же возможен этот произвол? Потому, отвечал Лильберн, что отсутствует кодификация действующего общего права. В этом памфлете выдвинуто одно из основных требований позднейшей программы партии левеллеров — необходимость фиксирования основных прав граждан, которые являются их «естественным правом» и поэтому стоят выше по отношению к любой власти в стране.
Во втором памфлете один из теоретиков мелкобуржуазного радикализма середины 40-х годов — Уильям Уолвин разрабатывал по существу ту же тему, но с несколько другой стороны. Почему парламентарии думают, что, будучи однажды избраны, они становятся владыками над теми, кто их избрал? Почему парламент не считает себя связанным никакими законами?
Не называет ли парламент рабство свободой, а дарованные завоевателем[152] привилегии — прирожденным правом?
Англия нуждается в новой партии. Она должна быть основана не на прецеденте, а на разуме и справедливости. Так как человек может менять свои житейские правила, вся нация должна иметь право не только исправлять, но и полностью изменять форму власти в соответствии с требованиями своей свободы и безопасности.
Таким образом, идеал преемственности и непрерывности английской конституции, под покровом которого парламент восстал против короля, будто бы нарушившего эту конституцию, в первых уже памфлетах будущих идеологов левеллерства был заменен доктриной революционной ломки конституции, если этого требует благо народа. Это обстоятельство, однако, не мешало Лильберну десятки раз апеллировать к общему праву и древним хартиям, в которых он искал оправдание требований радикалов.
В январском памфлете 1646 г. «Оправдание невинности и правды» Лильберн провозглашает основную максиму английского левеллерства — народ выше парламента, он изначальный и единственный источник всякой власти. Народ никому не может передавать своей суверенитет, он волен лишь временно его делегировать органам власти.
Отсюда следовало, что народ выше парламента, что он сохраняет право контроля над ним, что всякая власть законна, когда она действует в рамках «общественного договора», на основе которого народ делегирует свой суверенитет. Если король подчинен закону, то в равной мере ему подчинен и парламент. В свое время Паркер учил, что власть короля вторична, теперь Лильберн на основании того же «естественного права» провозглашает, что власть парламента вторична. Эта «договорная» теория левеллерства получила свою развернутую интерпретацию в памфлете «Защита свобод свободного человека» (19 июня 1646 г.). «Изначально, — читаем мы в нем, — мужчины и женщины — все были по праву рождения равны и в равной степени наделены властью, достоинством, авторитетом и величеством». Поэтому никто не может претендовать на какую-либо власть иначе, как на основании «народного согласия». Так подводился теоретический фундамент под отрицание власти палаты лордов. В опубликованном вскоре памфлете под красноречивым заглавием «Жемчужина в навозной куче» лорды названы простыми путами (clog), препятствием для общин во всех их действиях. Между тем общины выше лордов, так как они единственные представители народа, его доверенные блюстители конституции.
В соответствии с этой доктриной и вели себя Лильберн и его сторонники. Будучи вызван в палату лордов для «объяснения», Лильберн не снял шляпы, отказался опуститься на колени и принять присягу; это было формальным отрицанием юрисдикции верхней палаты. «Вы, пэры, — писал Лильберн, — созданы только в силу прерогативы, вы никогда не были облечены властью и доверием со стороны общин…» Стоит только вспомнить, что это происходило тогда, когда даже самые смелые головы не только среди пресвитериан, но даже среди дворян-индепендентов оставались роялистами, и историческая заслуга левеллеров будет полностью оценена.
Так к лету 1646 г. сложились основные конституционные требования левеллерства, сводившиеся по существу к требованию демократической республики.
Этот факт полностью проявился в петиции, озаглавленной «Ремонстрация многих тысяч граждан», от 7 июля 1646 г. В ней содержалась развернутая программа демократического этапа революции: 1) уничтожение власти короля и палаты лордов; 2) верховенство палаты общин; 3) ответственность этой палаты перед своими избирателями — народом Англии; 4) требование ежегодных выборов в парламент; 5) неограниченная свобода совести; 6) конституционные гарантии против злоупотребления государственной властью путем финансирования основных «прирожденных» прав граждан, которые неотчуждаемы и абсолютны.
«Мы — Ваши принципалы, — провозглашали авторы петиции от имени граждан, обращаясь к палате общин, — вы — наши уполномоченные».
Левеллерская доктрина неотъемлемых и неотчуждаемых прав граждан, которая рассматривалась ими как узда на власть парламента, склоняющегося к тирании, была наиболее отчетливо развита в памфлете третьего идеолога левеллерства — Овертона «Стрела против всех тиранов» (12 ноября 1646 г.). «По рождению, — писал Овертон, — все люди равны в праве пользоваться собственностью и свободой, каждый по природе (своей) является королем, священником и пророком».
«Свободнорожденные» — таков круг людей, которых левеллеры наделяли этими неотъемлемыми правами, такова граница их понятия «народ Англии». Этим отрицались не только феодальные привилегии по рождению, но и пресвитерианское, т. е. буржуазное, понимание народа. Утверждая это уравнение всех свободнорожденных в политической жизни страны, Овертои бросает призыв: «Да не будет величайший в стране более почитаем… чем дворники, сапожники, лудильщики или трубочисты — все являющиеся свободнорожденными». «Опасная новизна такой трактовки «народа Англии» не скрылась от взора врагов левеллеров.
Недаром Эдвардс в своем памфлете «Гангрена» задавал ехидный вопрос: «Я хотел бы узнать от этих сектантов: являются ли все мужчины и женщины, рожденные в Англии, (включая) слуг и служанок, бедных и нищих совместно с теми, которые принадлежат к лучшему сорту… государством? Обладают ли они в равной мере суверенной властью над королем и парламентом?» В этом вопросе по существу предвосхищалась конституционная борьба в лагере парламента, которая развернулась в 1647 и 1648 гг. И, предугадывая положительный ответ, автор заключал, что этим и «опрокидывается основное конституционное устройство Англии». Мир божий становится на голову.
Так левеллеры не только предвосхищали будущее развитие революции, не только выявляли, как изменилось в новой обстановке соотношение классовых сил в стране, они стали временно на демократическом этапе революции решающим фактором этой борьбы.
Выведенная ими из доктрины свободы совести доктрина политической и экономической свободы (под последней разумелась не только неприкосновенность собственности, но и свобода распоряжения ею, что означало уничтожение торговых и промышленных монополий и других средневековых барьеров на пути предпринимательства) являлась наиболее полным изложением требований буржуазного развития Англии.