Как уже отмечалось выше, победа над королем в первой гражданской войне и бегство его в лагерь шотландцев были переломным моментом в ходе английской буржуазной революции. Достижение ближайшей ее цели — военной победы над монархией — обнаружило наличие острых противоречий внутри лагеря парламента как между различными прослойками буржуазии и нового дворянства, осуществлявших роль гегемона революции, так и в особенности между последними и сражавшимися под их руководством крестьянством и плебейскими элементами городов.

Если первые проявились еще в ходе гражданской войны, в борьбе, развернувшейся в Долгом парламенте, между так называемыми пресвитерианами и индепендентами, то вторые проявились во всей полноте, когда лицом к лицу столкнулись две программы решения аграрного вопроса — буржуазно-дворянская и крестьянско-плебейская. И, хотя борьба на почве аграрного вопроса достигла своего апогея лишь после казни короля и установления республики, тем не менее начало ей было положено еще в первой половине 40-х годов, когда буржуазия и новое дворянство приступили к осуществлению своей аграрной программы, лежавшей в основе аграрного законодательства Долгого парламента.

Буржуазная историография обошла эту проблему почти полным молчанием. О так называемой отмене рыцарского держания даже в специальных работах говорится вскользь, мимоходом, как о незначительном событии этой бурной эпохи. Этот акт Долгого парламента изображается как отрешение от анахронизма, не имевшего уже никакого значения в реальной действительности и, следовательно, никаких последствий, будто отмена рыцарского держания осталась почти незамеченной для современников и не получила никакого отзвука. В этой позиции буржуазной историографии нельзя видеть одно лишь «недопонимание», в ней немало преднамеренной фальсификации истории со стороны «ученых» защитников системы лендлордизма.

К чести русской науки следует отнести тот факт, что М. М. Ковалевский, испытавший на себе несомненное влияние идей автора «Капитала», признал огромную важность и далеко идущие последствия актов 1646, 1656 и 1660 гг.

Однако ошибочность общеисторической концепции Ковалевского помешала ему вскрыть истинное существо перемен в аграрном развитии Англии, вызванных этими актами. Так, в своей работе «От прямого народоправства…» он пишет: «Английская революция 1648 г. поэтому только и может считаться поворотным моментом не в одной политической, но и в социальной жизни страны, что знаменует собой решительный разрыв со средневековьем»[146]. Существо этого разрыва заключалось, по мнению Ковалевского, в том, что указанные акты революции «отменили феодализм и крепостничество»[147]. Но эта оценка более чем ошибочна. В том и заключалось историческое своеобразие аграрного законодательства этой революции, что, уничтожая остатки ленной системы (кстати сказать, весьма чувствительные), оно оставило нетронутым «крепостничество» крестьянского землевладения.

Маркс, придавая огромное значение односторонней отмене феодальных поземельных отношений в Англии, писал в своей знаменитой рецензии на брошюру Гизо «Почему не удалась английская революция»: «…Загадка консервативного характера английской революции объясняется длительным союзом между буржуазией и большей частью крупных землевладельцев, союзом, составляющим существенное отличие английской революции от французской…»[148]

Реальным содержанием этого союза, по Марксу, была не только его антифеодальная и антиабсолютистокая направленность, но в равной мере и его антикрестьянское острие. И именно этим последним можно объяснить то своеобразное решение аграрного Вопроса, которое в отличие от французской революции, уничтожившей крупное землевладение, привело к монополизации земельной собственности в руках лендлордов.

То обстоятельство, что Маркс считает так называемую отмену рыцарского держания одной из важнейших вех в истории обезземеления английского крестьянства, требует от советских исследователей совершенно новой постановки проблемы аграрного законодательства революции 40-х годов.

Земельная собственность британской аристократии в буквальном смысле слова основана на грабеже. «Разграбление церковных имуществ, разграбление общинных земель, мошенническое превращение феодальной и патриархальной собственности в частную собственность, сопровождаемое истреблением, — таковы правовые основания британской аристократии на ее владения»[149].

При этом следует подчеркнуть, что узурпация, совершенная в годы революции, значительно отличалась от узурпаций тюдоровской эпохи.

Если при Тюдорах, когда монархия была в военном и фискальном отношениях заинтересована в сохранении крестьянства и издавала статуты «об охране земледелия», лендлордам приходилось действовать в одиночку, на свой страх и риск, то в годы революции мы впервые сталкиваемся с централизованным насилием, с насилием, осуществленным государственной властью в национальном масштабе.

В этом ярче всего проявилось торжество буржуазии и нового дворянства над абсолютизмом; их классовые интересы в результате революции стали государственными интересами.

Таким образом, перед нами проблема большой методологической важности, заслуживающая самого пристального внимания всех желающих до конца уяснить себе марксистско-ленинскую концепцию буржуазной революции в Англии XVII в.

Вопреки грандиозным сдвигам в социальном облике крупного и среднего землевладения страны Стюарты продолжали унаследованный от Тюдоров курс аграрной политики. Так как после «золотого века» Елизаветы финансы оказались совершенно расстроенными, они продолжали судорожно цепляться за свои феодальные права верховных сюзеренов земли, превосходя в мелочности и придирчивости феодальной опеки и контроля своих предшественников.

Они продолжали требовать феодальные субсидии (aids), торговали правом опеки, взимали штрафы за недозволенные отчуждения земли и неменьшие композиции за разрешение этого. Карл I собирал огромные штрафы с держателей in capite за уклонение от принятия рыцарского звания и от вассальной присяги. Даже призрачная борьба их с огораживаниями и та была лишь поводом для пополнения вечно пустой казны.

Одним словом, чем больше обострялся кризис абсолютизма Стюартов, выражавшийся наиболее ярко в углублении противоречий между короной и общинами, тем больше они пытались утилизировать давно утратившие всякий смысл феодальные прерогативы и привилегии для вторжения в сферу имущественных отношений подданных с фискальными целями. Легко себе представить, сколь возмутительными должны были казаться феодальные притязания короны массе новых землевладельцев, рассматривавших себя в качестве полных и безраздельных собственников «благоприобретенных» земель. Опасность, скрывавшаяся в этих притязаниях, заключалась в том, что корона могла, используя свои феодальные права, добираться до денежных средств подданных, имевших совсем иное происхождение, чем доходы с земли, и тем самым тормозить накопление капитала и к тому же обходить строптивую палату общин.

Вожди парламентской оппозиции прекрасно сознавали уже в начале века, что нельзя сколько-нибудь эффективно оградить кошелек общин от вымогательств короны, не уничтожив ее феодальных прерогатив, основывавшихся в первую очередь на обязательствах рыцарского держания.

В своем устремлении к свободной, по существу буржуазной поземельной собственности обуржуазившееся дворянство неминуемо должно было столкнуться с королевским абсолютизмом, стоявшим на стороне традиционных земельных отношений (во всяком случае поскольку это касалось его собственных интересов).

Легко представить себе, какое огромное значение имели для него феодальные права короны в условиях, когда общины упорно не желали вносить никаких платежей, кроме установленных парламентом (by way of parlament), а король столь же упорно не желал испрашивать у него субсидий. Система держаний, таким образом, оставалась почти единственным легальным путем пополнения казны. Доходы палаты по делам опеки увеличились за это время в 4 раза по сравнению с предыдущим царствованием. Это обстоятельство во многом объясняет рост недовольства в среде джентри. Усиление фискального гнета при помощи системы держаний значительно содействовало консолидации антикоролевской оппозиции.

С началом гражданской войны вопрос о рыцарском держании снова оказался в центре внимания парламента. Эта реформа рассматривалась как одна из наиболее важных в ряду тех требований, которых парламентская Англия теперь добивалась с оружием в руках.

Первым шагом палаты общин в этом направлении было создание комитета (14 апреля 1643 г.), которому было поручено подготовить билль об освобождении от опеки «наследников таких лиц, которые будут убиты в войне, сражаясь на стороне парламента», а также подготовить декларацию, касающуюся всего вопроса об опеке в целом. Таким образом, на первых порах освобождение от опеки рассматривалось парламентом как наиболее действенное поощрение сторонников парламента.

В то же время парламент пытался использовать феодальные права короны и стоявшую на страже их палату по делам опеки для выкачивания денежных средств, в которых он сильно нуждался. С этой целью принимались меры, чтобы доходы этой палаты не уплывали в Оксфорд.

24 июля 1643 г. палатой общин было принято постановление о назначении комитета для подготовки ордонанса об отмене держаний и уничтожения палаты опеки при условии компенсации короля фиксированным годовым доходом, равным сумме доходов, приносимых вышеуказанной палатой.

В комитет вошли такие парламентские деятели, как Придо, Роз, Мейнард, Селден, и, как прибавляет источник, все юристы палаты. Однако работа этого комитета протекала удивительно медленно. Шли недели и месяцы, а палата явно не торопилась с ордонансом. Очевидно, это обстоятельство находилось в тесной связи с общей политикой Долгого парламента. Пока пресвитерианское большинство палаты искало путей для примирения с королем, до тех пор оно естественно не могло наносить столь ощутительного удара его прерогативе, каким была бы отмена системы феодальных держаний.

Только 22 февраля 1644 г. ордонанс об уничтожении палаты по делам опеки и связанных с ней платежей прошел в первом чтении. 24 февраля состоялось второе чтение ордонанса, однако он был снова возвращен на рассмотрение комитета.

Характерно, что одновременно палата поручила комитету в Гильд-холле рассмотреть меры, необходимые для поддержания доходов палаты по делам опеки на должном уровне.

Лишь после Марстон-Мура, когда мир с королем стал возможен только как победа над ним, реформа стала приобретать реальные очертания. 23 сентября 1644 г. состоялось первое чтение ордонанса, уполномочивавшего комитет освобождать всех «благорасположенных» лиц (well affected), т. е. сторонников парламента, их детей и потомков, от юрисдикции палаты по делам опеки.

В январе 1645 г. лорды в свою очередь приняли ордонанс об уничтожении палаты по делам опеки и пожелали содействия нижней палаты. Однако тайные сторонники короля в среде парламента старались не допустить согласия между палатами по этому вопросу и тем самым, по крайней мере, задержать его разрешение. Назначенное общинами рассмотрение этого ордонанса не состоялось. Среди лордов распространялись слухи, что общины вместе с рыцарским держанием собираются уничтожить права и привилегии пэров. Об этом мы косвенно узнаем из любопытной декларации палаты общин от 24 марта 1645 г., в которой они всячески стараются избавиться от подобного рода обвинений.

«Палата общин, — гласит декларация, — принимая во внимание некоторые недостойные (unworthly) попытки разрушить единодушие, царящее в делах, изображающие последнее как желание опрокинуть (overthrowing) пэрство и подорвать (undermining) права и привилегии палаты лордов, единодушно заявляет, что считает себя обязанной основоположными (fundamental) законами страны… сохранить пэрство с правами и привилегиями, принадлежащими палате лордов, наравне со своими собственными». Окончательное решение вопроса было отсрочено еще на год.

20 сентября 1645 г. палата общин приняла постановление, гласящее: 1) палата по делам опеки и связанные с нею обязательства держателей должны быть уничтожены; 2) в целях компенсации короля королевство Англии и Уэльса должно быть обложено ежегодной суммой в 100 тысяч фунтов стерлингов, которой должны распоряжаться обе палаты; 3) до тех пор пока ордонанс об уничтожении палаты по делам опеки будет окончательно принят, последняя должна действовать, как прежде (shall proceed as formerly).

16 октября этот вотум был по существу повторен. В связи с обсуждением условий мира с королем палата постановила, что требование об уничтожении палаты по делам опеки и держаний должно быть одним из предложений, направленных королю. Впоследствии это требование стало 12-м предложением парламента королю.

Характерно, что уже на этой подготовительной стадии реформы резко изменились доходы палаты опеки. Не давали сколько-нибудь серьезного эффекта неоднократные решения парламента о том, что вплоть до окончательного решения вопроса все остается по-старому. Военная обстановка привела в полную негодность это феодальное учреждение. Держатели рыцарских земель легко избегали ее контроля. Огромные земельные перестановки революции окончательно рвали и запутывали старые держательские связи. Опекуны не возвращали земель подопечным. Опеку явочным порядком осуществляли лица, неизвестные палате.

Окончательная победа над королем (при Незби), с одной стороны, и почти полная безрезультатность использования феодальных прав короны (в условиях гражданской войны с королем) для бюджета парламента — с другой, ускорили развязку.

24 февраля 1646 г. давно обсуждавшийся ордонанс был окончательно принят. Общины постановили, что с сего дня вся система опеки вместе с контролирующей ее палатой уничтожается: все держания, основанные на омаже (т. е. рыцарское держание), все файны, захваты, композиции при отчуждении, как и все другие связанные с ними обязательства, отменяются. Все держания на правах рыцарской службы от короля, равно как и от других лиц; а также держания на правах сокэдж от короля (in capite) превращаются в свободный сокэдж общего права (free and common socage).

Палата лордов не замедлила присоединиться к вотуму общин. Теперь слово было за королем. Два года подряд Карл I отказывался санкционировать эту реформу. Требование об утверждении ее фигурировало во всех переговорах парламента с королем. Наконец, только в 1647 г., во время переговоров на острове Уайт, Карл I согласился, наконец, санкционировать вотум парламента от 24 февраля взамен фиксированного ежегодного дохода в сумме 100 тысяч фунтов стерлингов.

Если английская революция 40-х годов XVII в. может считаться поворотным пунктом в социальной жизни страны, это прежде всего относится к вотуму 24 февраля 1646 г. По своему историческому значению он может быть сопоставлен с вотумом в ночь на 2 августа 1789 г. в истории французской революции. Это было крупное завоевание английской революции, однако, в отличие от Франции, — завоевание не для крестьянства, а для буржуазии и обуржуазившегося дворянства. Это была ломка феодальных отношений поземельной собственности, однако, в отличие от Франции, ломка односторонняя, исключительно в пользу буржуазии и нового дворянства, так как землевладение огромного большинства английского крестьянства — копигольд — осталось совершенно незатронутым ею.

Историческое значение вотума 24 февраля заключается в том, что буржуазия и новое дворянство в революции, использовав победу народных масс над королем, «присвоили себе современное право частной собственности на поместья, на которые они имели лишь феодальное право»[150]. Иначе говоря, превратив средневековую феодальную собственность по существу в единоличную буржуазную собственность, они тем самым лишили в законодательном порядке массу английского крестьянства легальных прав на землю, на которую последнее имело такое же феодальное право, как и лорды.

Все это было сделано по-пуритански лицемерно. С первого взгляда положение копигольдеров ничуть не менялось, они остались «обычными» держателями. Но именно это обстоятельство и оказалось роковым для их землевладения, ибо, в то время как их лорды были признаны полноправными собственниками земли, владельческие права копигольдеров оказались непризнанными, что было равносильно их легальной экспроприации.

Вотумом 24 февраля была в значительной мере решена судьба крестьянского землевладения в Англии, и решена не в его пользу. Его исчезновение в экономических условиях послереволюционной жизни было уже только вопросом времени. В этом вотуме всего ярче сказался консервативный характер английской революции.

В новых условиях сохранение копигольда означало по существу легальную экспроприацию преобладающей части английского крестьянства, которая должна была поэтому рассматриваться как наиболее яркое проявление (в области права) процесса первоначального накопления.

Парламент прекрасно сознавал значение этого вотума. Разъездные судьи получили инструкцию оповестить «народ» о том, что парламент уничтожил палату по делам опеки. Заявляя, что «подданные могут пожинать плоды» (reap the benefit) победы, общины совершали обычную для буржуазии подмену, выдавая за народ самих себя.

Итак, своеобразная расстановка классовых сил в английской революции и обусловленная ею слабость крестьянского движения привели к такому решению аграрного вопроса, которое можно назвать «помещичьей чисткой земли для капитализма».

Сообразно с этим был решен вопрос о судьбах конфискованных революцией земель короны, церкви и делинквентов.

Выступление буржуазии, находившейся в союзе с новым дворянством, имело в виду не только уничтожение политического господства отживающих сил общества — феодальной знати и англиканской церкви, но и подрыв их экономического могущества. Последнее могло быть достигнуто прежде всего захватом находившегося в их руках землевладения — этой подлинной основы феодального богатства.

Уничтожение феодального землевладения в той или иной степени осуществлялось всеми ранними буржуазными революциями. Основное, однако, заключалось в том, в чьи руки перемещались конфискованные революционной властью земли, каковы были социальные результаты земельных перестановок.

Если французская революция XVIII в. путем парцеллирования конфискованных поместий и представления ряда льгот покупателям содействовала переходу земли к мелким собственникам, чем укрепила крестьянскую парцеллярную земельную собственность, то английская революция осуществляла секвестр и последующую распродажу земель короны, сторонников короля и церкви исключительно в интересах буржуазии и нового дворянства, чем содействовала сколачиванию родовых владений земельной знати нового времени.