Несоответствие производственных отношений характеру новых производительных сил тормозило экономическое развитие страны, консервировало средневековые формы производства.

Англия XVII в. продолжала оставаться аграрной страной с резким преобладанием земледелия над промышленностью, деревни над городом[89].

Еще в конце XVII в. из 5,5 млн. ее населения три четверти, т. е. более 4 млн., проживало в деревне и было связано с земледелием. По вычислениям Петти, капитализированная рента земли и связанного с земледелием имущества составляла 210 млн. ф. ст., в то время как стоимость остального капитала оценивалась им в 40 млн. ф. ст.

Единственным крупным городом, заслуживавшим это название, был Лондон. В начале века в нем проживало около 200 тыс. человек, города Ньюкасл, Бристоль, Лидс, Манчестер, Норич и др. «не имели еще никакого значения» (Энгельс).

Английская промышленность ни по качеству своих изделий, ни по разнообразию их ассортимента не могла соперничать не только с голландской промышленностью, но и с промышленностью прирейнских городов. Что же касается английской торговли, то и она не могла идти ни в какое сравнение с торговлей Голландии.

Сухопутные дороги были столь плохи, что провоз по ним товаров обходился дороже их стоимости.

Морские же коммуникации из-за жалкого состояния английского флота почти целиком находились в руках голландцев. Даже сельдь, выловленная в английских водах, продавалась англичанам голландцами.

По сравнению с Голландией Англия была страной со слаборазвитой промышленностью и торговлей. Еще в первой половине XVIII в. Джон Смит в своих «Заметках о шерсти» писал: «Великобритания отличается от Голландии, как деревенский арендатор отличается от лавочника-лондонца». Для первой половины XVII в. это сравнение, во всяком случае, вполне справедливо.

И тем не менее все эти факты, предостерегающие нас от переоценки уровня развития английской промышленности и торговли в первой половине XVII в., отнюдь не означают, что Англия слишком медленно продвигалась по капиталистическому пути.

Нельзя допустить большей ошибки, чем судить о степени зрелости капиталистического уклада в экономике предреволюционной Англии только по состоянию ее промышленности и торговли.

Особенность социально-экономического развития этой страны в конце средних веков и в начале нового времени заключалась в том, что наиболее интенсивная капиталистическая перестройка средневекового способа производства началась в деревне раньше, чем в городе, и протекала радикальнее всего в земледелии. И именно здесь она достигла гигантского размаха.

Английское сельское хозяйство, издавна связанное с далекими рынками, намного раньше английской промышленности стало выгодным объектом приложения капитала, сферой крупного производства, рассчитанного на массовый сбыт. Экономическую эволюцию английской деревни ни в коем случае нельзя понять и объяснить вне связи с городским хозяйством не только Англии, но и континента.

Нет ничего удивительного поэтому в том, что процесс первоначального накопления капитала, основу которого составляли экспроприация сельскохозяйственного производства, обезземеление крестьянина, начался в Англии столь рано и именно здесь приобрел свою классическую форму. Именно тем обстоятельством, что английская деревня рано стала рассадником крупного производства, рассчитанного на массовый сбыт, объясняется, почему вплоть до настоящего времени ни одна страна не достигла такой степени развития капитализма и концентрации производства в сельском хозяйстве, какую мы наблюдаем в Англии.

Одним словом, если мы желаем воочию увидеть ту сферу английской предреволюционной экономики, где капитал не ограничивался, как это имело место в промышленности, использованием унаследованных от средних веков отношений производства, а беспощадно ломал эти отношения, создавая на их развалинах новые, наиболее соответствующие его потребностям, то мы должны обратиться к английскому сельскому хозяйству.

Англия является единственной в мире страной, где соответствующая мануфактуре стадия производства была достигнута в земледелии не только одновременно с промышленностью, но в ряде случаев раньше ее, где буржуазный способ производства внедрялся наиболее решительно в деревне вопреки феодальным формам землевладения. Это обстоятельство придало всему процессу первоначального накопления капитала в Англии всю его силу и размах. Именно на этой почве должно было наиболее ярко проявиться внедрение капиталистических отношений.

О степени интенсивности вторжения капитала в земледелие можно судить прежде всего по тому, какое огромное количество земель в течение предшествующего революции столетия переходит в руки людей, не связанных с земледелием.

Начиная с тюдоровской секуляризации факт все большего сосредоточения земель в руках денежных людей становится предметом жалоб, не прекращавшихся вплоть до революции.

В одной из жалоб Генриху VIII крестьяне писали: «Не только разные джентльмены вашего королевства, но многие купцы, суконщики, золотых дел мастера, мясники и кожевники и другие ремесленники, алчные и неразумные люди, ежедневно захватывают в свои руки больше ферм, чем они в состоянии сами обрабатывать».

В начале XVII в. Джон Норден замечает об этих приобретателях земель: «…они наперебой друг перед другом, как бы соревнуясь, старались захватить землю, заплатив любую цену».

Эта тяга буржуа к земле легко объяснима: земля все еще оставалась основой социального престижа и вместе с тем экономически наиболее обеспеченным объектом приложения капитала, и он туда устремился из всех сфер накопления. В отличие от других стран Европы этот процесс в Англии в XVI–XVII вв. сопровождался не «феодализацией капитала», а коренной ломкой традиционных форм земледелия.

Первые десятилетия XVII в. современный исследователь вопроса Тоуни справедливо назвал периодом «бума» поземельного рынка. Если Елизавета продала коронных земель на сумму в 817 тыс. ф. ст., то два ее ближайших преемника за 30 лет XVII в. продали земли на сумму, вдвое большую.

Все больше земли на рынок выбрасывали разорившиеся аристократы.

Из 2500 обследованных маноров, расположенных в 7 графствах, в период 1561–1600 гг. отчуждался каждый третий манор, в гораздо большей пропорции происходило это отчуждение в период 1601–1640 гг.

О готовности денежных людей вложить свои капиталы в землю свидетельствуют и те огромные суммы, которые тратились компаниями осушителей на мелиорацию «великой» равнины.

За первые 50 лет XVII в. только компания графа Бедфорда истратила на осушение 300 тыс. ф. ст.

Но самым ярким свидетельством процесса интенсивного становления капиталистического способа производства в земледелии является распространение крупной, капиталистической аренды.

«…В Англии к концу XVI столетия, — указывает Маркс, — образовался класс богатых для того времени «капиталистических фермеров»»[90].

О численности этого класса можно судить по данным Кинга, считавшего, что в конце XVII в. в Англии имелось 140 тыс. крупных и мелких арендаторов. Несомненно, что значительную часть этих арендаторов составляли капиталистические предприниматели.

Если вначале такие капиталистические хозяйства основывались на домениальных владениях лендлордов, то с течением времени они стали возникать и на землях, ранее обрабатывавшихся крестьянами, которых беспощадно сгоняли с них.

Так, например, в 3 из 9 обследованных маноров в Глостершире в начале XVII в. рента лордов уже полностью состояла из ренты лизгольдеров, в 4 других манорах она равнялась уже половине манориальных доходов.

О степени внедрения лизгольдеров в деревнях Сомерсетшира могут дать представление следующие сведения, почерпнутые нами из бумаг мировых судей. Жители прихода Хантспилл жалуются, что некогда здесь имелось 60 пашущих плугов (упряжек), теперь (время Якова I) — не более 23 «по той причине, что большая часть земли прихода ценой до 2 тыс. в год сдана в аренду различным лицам, живущим вне деревни (is leased to divers outdwellers)». В приходе Титенхулл некогда было 16 плугов, «теперь здесь 6 плугов: земля стоимостью в 800 фунтов в год сдана в аренду лицам, не живущим в приходе». В приходе Кингстон числилось 2700 акров земли, из них 2 тыс. акров снимают «иногородние», живущие далеко от прихода.

Еще выше был удельный вес ренты лизгольдеров в графствах, расположенных неподалеку от Лондона.

Таким образом, важнейшая особенность социально-экономического развития Англии конца XVI и начала XVII в. заключается в том, что процесс складывания капиталистического способа производства именно в земледелии протекал наиболее бурно, наиболее революционно и с наиболее разрушительными последствиями для традиционных отношений. То обстоятельство, что английское земледелие одновременно с промышленностью достигло уровня мануфактурного производства, не только предопределило раннее созревание буржуазного уклада в экономике этой страны, но и столь своеобразную для английской революции расстановку классовых сил.

Ибо что означало столь раннее внедрение капиталистических элементов в земледелие, если не то, что в деревне сложилось новое дворянство, интересы которого пришли в острое противоречие с традиционными отношениями поземельной собственности, — класс, являвшийся естественным союзником городских буржуа в борьбе с абсолютизмом, стоявшим на страже незыблемости этих отношений.

Основой феодального строя в Англии оставалась феодальная собственность на землю. Несмотря на то что значительная доля земельной площади страны в течение XVI и в начале XVII столетий оказалась в руках «новых лендлордов», приобретших ее за «чистое золото» и поэтому считавших ее своей «благоприобретенной» собственностью, абсолютное большинство владений манориальных лордов страны являлось с точки зрения господствовавшего в стране феодального права «рыцарским держанием», обязанным верховному лорду, в большинстве случаев — королю, рядом повинностей и весьма ограниченным в праве распоряжения и т. п.

Хотя основная обязанность держания «на рыцарском праве» — военная служба королю, так же как и заменявший ее платеж — «щитовые деньги», к XVII в. ушла в область предания, все еще требовалось оказывать королю «субсидии» (aids), когда тот выдавал замуж старшую дочь или посвящал в рыцари старшего сына. Случай «пленения короля» и обязанность держателей его внести за него выкуп в XVII в. являлся уже юридическим анахронизмом. Размер этих «субсидий» отнюдь не был фиксирован, за исключением оговорки Великой хартии 1215 г., что он должен быть «разумным».

«Рыцарский феод» в XVII в. переходил по наследству уже столь свободно, как и всякая другая фамильная собственность, тем не менее здесь все еще действовал средневековый принцип единонаследия, согласно которому владение переходило лишь к одному из сыновей (старшему). Этот принцип вызывал естественное возмущение обделенных и именно поэтому искавших удачи на пути капиталистического предпринимательства.

При наследовании рыцарского держания сюзерен мог потребовать рельеф (выкуп), который в случае наследования крупных владений нередко становился предметом фискальных вымогательств[91]. Что же касается непосредственных держателей земли от короля, то, кроме рельефа, они должны были при вступлении в наследство внести особый платеж (primer seisin), который равнялся полному годичному доходу от унаследованной земли.

Однако наибольшее возмущение и протест в рядах нового дворянства вызывала сохранявшаяся в силе средневековая система «опеки малолетних наследников» (мужчин до 21 года и женщин до 14–16 лет).

Малолетний наследник или наследница поступали под опеку верховного лорда вместе с принадлежавшей им землей. До наступления совершеннолетия подопечного лорд имел право бесконтрольно управлять его имуществом. Более того, он распоряжался судьбой наследников и в особенности наследниц, выдавая их замуж по своему усмотрению и превращая это право в предмет самых беззастенчивых коммерческих сделок с целью собственной наживы.

Если подопечная отказывалась от предложенного ей опекуном брака, то она должна была выплатить последнему «стоимость брака», т. е. столько, сколько претендент был согласен заплатить за получение ее руки. Если же она выходила замуж без разрешения опекуна, то теряла в его пользу «двойную стоимость брака».

При наступлении совершеннолетия наследник мог потребовать у опекуна возврата своего владения, однако он обязан был за это внести ему «платеж за передачу» (oustre le main) в размере полугодичного дохода с земли; что же касается держателей непосредственно от короля, то они должны были при этом принять рыцарское звание или в противном случае уплатить произвольный штраф (fine).

Легко представить себе, в каком виде возвращалось это имение от опекуна, который не был обязан отчитываться за свое хозяйничанье. «Когда же, — писал Томас Смис во второй половине XVI в., — подопечный получает, наконец, свое владение обратно… леса вырублены, постройки разрушены, имущество исчезло, земля сдана в аренду на много лет вперед или истощена до полной бесплодности… в результате он никогда уже не сможет вернуть владение к тому состоянию, в котором ему его оставил отец».

Наконец, владельцы рыцарских феодов были чрезвычайно стеснены и в праве распоряжения своим держанием. Феод не только не мог передаваться по завещанию, но и при жизни для отчуждения его требовалось согласие лорда. Что же касается непосредственных держателей короля, то они не могли этого сделать и после издания 18 статута Эдуарда I. Впоследствии им разрешалось отчуждать землю при условии уплаты файна в размере одной трети годичной стоимости владения. Отчуждение без разрешения наказывалось штрафом в размере годичной стоимости отчужденной земли.

Таковы вкратце основные правовые особенности рыцарского землевладения в Англии. Большинство из них продолжало существовать и в XVIII в.

Если эти нормы были еще в той или иной мере оправданы в период, когда держание было действительной опорой политической системы, то с торжеством абсолютизма они потеряли всякое разумное основание и стали лишь орудием для фискальных вымогательств короны.

Таким образом, в то время как превращение земли в условие капиталистического производства настоятельно требовало освобождения ее от оков феодальной собственности, абсолютизм стал на путь прямо противоположный — восстановления всей обветшалой системы рыцарского землевладения, пытаясь утилизировать право верховной феодальной собственности в интересах утверждения неограниченной власти короля и избавления от финансовой зависимости парламента. Тем более очевидным проявлением этой «феодальной реакции» было учреждение (еще при Тюдорах) Палаты по делам опеки и отчуждения (32, Генрих VIII, гл. 46), которой было поручено стоять на страже фискальных интересов короны, вытекавших из рыцарского держания. Стюарты не только продолжали судорожно цепляться за право верховных сюзеренов земли, но и превосходили своих предшественников в фискальной утилизации этого права. Яков требовал «субсидии» при посвящении в рыцари сына Генриха и при выдаче дочери замуж. Карл I собирал огромные штрафы за уклонение от принятия рыцарского звания и принесения феодальной присяги.

Может быть, наиболее ярко сущность вопроса о «рыцарском держании» раскрывается в росте доходов Палаты по делам опеки в правление первых Стюартов. Если в 1603 г. они достигали 12 тыс. ф. ст. в год, то в правление Якова они увеличились на 24 тыс. ф. ст., достигнув 36 тыс. ф. ст. в 1625 г. За 12 лет правления Карла I (1625–1637) доходы этой палаты снова увеличились на 47 тыс. ф. ст., достигнув в 1637 г. огромной суммы в 83 тыс. ф. ст.

Таким образом, феодальные права короны стали одной из важнейших доходных статей короны в период беспарламентского правления Карла I. Совершенно очевидно, что в своем стремлении к свободной, по существу буржуазной поземельной собственности «новые лендлорды» должны были неминуемо столкнуться с королевским абсолютизмом, стоявшим на страже незыблемости феодальных отношений собственности.

Но вместе с тем они должны были также столкнуться и с интересами абсолютно преобладавшей части английского крестьянства — йоменри.

Вопрос о социально-экономической природе йоменри еще далеко не решен, однако основные черты его не вызывают сомнения. «Изначальное» ядро йоменри составляли крестьяне-фригольдеры, ведшие самостоятельное хозяйство на свободной земле. Эта черта и легла в основу юридического толкования этого термина. С возникновением копигольда (XV в.) и освобождением от крепостной зависимости «последних вилланов» массы копигольдеров, которые по своей численности во много раз превосходили фригольдеров, фактически стали вести самостоятельное хозяйство на своей земле. Таким образом, начиная с XV в. основным костяком йоменри, т. е. крестьянства как класса, стали копигольдеры. «Постепенное исчезновение крепостничества в Англии, — писал Энгельс, — создало многочисленный класс свободных крестьян, землевладельцев (yeomen) или арендаторов…»[92]

Традиционное, хозяйственно независимое землевладение отличало йоменов от держателей по «воле лорда» — арендаторов, наличие самостоятельного хозяйства отличало их от безземельных батраков.

Однако в условиях развитых товарно-денежных отношений XV–XVI вв. только что сложившееся как класс йоменри стало быстро размываться, поляризуясь на зажиточную верхушку и деревенскую бедноту. Численность самостоятельных хозяйств постепенно уменьшалась. Следовательно, и самый термин «йомен» стал применяться ко все более суживающемуся кругу жителей деревни. Однако вплоть до революции основным костяком йоменри оставалось среднее крестьянство, а в нем — копигольдеры. Копигольдеры сами называли себя йоменами; об этом свидетельствует петиция некоего Генри Уайта на имя протектора, в которой он заявляет: «У меня нет фригольда с доходом в семь фунтов… а только лишь один копигольд…», и тем не менее он называет себя Henry Wife, yeomen. Точно так же в петиции крестьян прихода Вудсток королю (1661) целая община называет себя «We yeomen — land holders», а на поверку оказывается, что копигольдеры составляют ⁹/₁₀ всей этой общины. Следовательно, йоменри — термин социально-экономический, а не юридический; он означал крестьянство как класс в эпоху, переходную от феодализма к капитализму. Отсюда очевидно, что этот термин ближе всего к русскому термину «крестьянин». Трагедия английского крестьянства не в малой мере объясняется тем, что уже в условиях средневековья этот класс оказался резко дифференцированным как с юридической, так и с социально-имущественной точки зрения. Фригольдеры, копигольдеры и лизгольдеры — таков его состав с точки зрения юридической. Надельные крестьяне (husbands) и безземельные (коттеры) — таков его состав с точки зрения социально-имущественной.

Противоречивые интересы, а подчас и прямой антагонизм между этими прослойками разрывали на части крестьянскую деревню, ослабляя ее солидарность.

И если тем не менее мы еще можем в канун революции говорить о крестьянстве как едином классе — йоменри, то только потому, что в ходе антифеодальной буржуазной революции его основные интересы оказались сильнее всего выраженными.

Если в борьбе с абсолютизмом Стюартов «обуржуазившиеся» земельные собственники могли рассчитывать на широкую поддержку йоменри — недаром еще восстание Кета Норфокского в 1549 г. требовало, между прочим, уничтожения права феодальной опеки, — то стремления «новых лендлордов» превратить свои имения в частную, неограниченную собственность должны были неминуемо столкнуться с интересами той части английского йоменри, которая являлась традиционной соучастницей этой собственности.

Дело в том, что дворяне, ставшие на путь «буржуазного использования земли», теперь претендовали на земли, которые долгие века обрабатывались многими поколениями крестьян-копигольдеров, смотревших на нее, как на свою собственность.

Таким образом, в английской деревне должна была неминуемо разгореться ожесточенная борьба за землю между «новыми лендлордами» и капиталистическими арендаторами, с одной стороны, и основными массами крестьянства (йоменри) — с другой.

Огораживания — процесс насильственной экспроприации крестьянской общины и монополизации земельной собственности в руках крупных землевладельцев (лендлордов), систематическое повышение земельных рент и использование норм общего права с целью выжить обычных держателей с земли — вот что составляет сущность процесса насильственной ломки традиционных поземельных отношений, предпринятой с целью привести их в соответствие с требованиями капиталистического способа производства в сельском хозяйстве. Таковы наиболее яркие признаки наступления «железного века» капитала в английской деревне.

«…Нигде на свете, — писал Маркс, — капиталистическое производство, начиная с эпохи Генриха VII, не расправлялось так беспощадно с традиционными земледельческими порядками, нигде оно не создавало для себя таких адекватных условий, нигде не подчиняло себе этих условий до такой степени. Англия в этом отношении — самая революционная страна в мире. Все исторически унаследованные распорядки, там, где они противоречили условиям капиталистического производства в земледелии или не соответствовали этим условиям, были беспощадно сметены…»[93]

Однако огораживания в известной мере наталкивались на сопротивление абсолютистского режима, усматривавшего в них угрозу своему собственному могуществу[94].

Хотя законы против огораживания оказались в общем бесплодными, тем не менее их тормозящая роль не подлежит сомнению. Стоило Якову I отменить тюдоровское законодательство, как новая волна огораживаний в начале XVII в. поднялась столь высоко, что вызвала массовое восстание крестьян в центральных графствах страны (1607).

Восстание было подавлено силой оружия, но вместе с тем пришлось восстановить действие тюдоровских статутов.

В итоге к моменту революции огораживания лишь сравнительно в немногих графствах успели коренным образом видоизменить привычную картину открытых полей.

Другим, едва ли не более действенным в тех условиях методом борьбы лендлордов против крестьянского землевладения было повышение, или «улучшение», рент держателей. К сожалению, эта сторона процесса остается до сих пор крайне недостаточно исследованной, хотя архивные возможности для этого поистине огромные.

Для уяснения существа и последствий этого процесса мы должны обратиться к характеристике английского крестьянства времен первых Стюартов. И здесь мы столкнемся с интереснейшей иллюстрацией того, каким образом новый способ производства и соответствующие ему отношения собственности в условиях, когда они еще не стали политически господствующими, утверждаются под покровом традиционных юридических форм, являясь на деле их полным отрицанием.

К началу аграрной революции, т. е. в XV в., преобладающее большинство населения страны, подчеркивает Маркс, состояло «из свободных крестьян, ведущих самостоятельное хозяйство, за какими бы феодальными вывесками ни скрывалась их собственность»[95]. Но именно это различие «вывесок», т. е. юридических титулов крестьянского земельного держания, не игравшее сколько-нибудь существенной роли в «золотой век» (в XV в.) английского крестьянского землевладения, приобрело огромное значение для судеб крестьянства в XVI–XVII вв. в условиях наступившей аграрной революции.

Манориальные описи делят крестьян-держателей в основном на две юридические категории: фригольдеров и копигольдеров. Фригольд был свободным держанием на общем праве, т. е. наиболее близкой к частной собственности формой английского землевладения; копигольд в отличие от него был несвободным держанием на обычном праве манора, наиболее полно отражавшим феодальную собственность на землю.

Если юридическая вывеска «держания» для фригольдера выражалась в необходимости уплачивать зачастую лишь символические ренты, в остальном ему было гарантировано почти римское «jus utendi et abutendi», то для копигольдера феодальная вывеска выражалась в такой сумме повинностей и ограничений пользования, которая ярчайшим образом раскрывала его подневольную, феодальную сущность. Следовательно, именно в копигольде нужно усматривать наиболее характерное проявление феодальной эксплуатации крестьянства в англййской предреволюционной деревне.

Прежде всего следует иметь в виду, что в отличие от французской цензивы отнюдь не весь копигольд был держанием наследственным, наоборот, есть основания предполагать, что абсолютно преобладающую часть копигольдерской земли в Англии занимали держания на срок одной или нескольких жизней (обычно трех).

Это обстоятельство имело роковые для копигольдеров последствия, так как после истечения срока держания лорд мог менять его условия, повышать платежи и повинности[96].

Но самым опасным оружием лордов в борьбе против крестьянского землевладения были допускные файны (fines of admitance), взимавшиеся при переходе держания по копии в другие руки.

Так как размер этих платежей, как правило, зависел от воли лорда, то при желании выжить копигольдера с земли было достаточно затребовать у него непосильный файн за допуск. Вместе с тем изменялись и условия копигольдерского держания — повышались ежегодные рентные платежи (redditus).

Динамика земельной ренты в Англии XVI–XVII вв., как уже отмечалось, еще ждет своего исследователя. Тем не менее и те данные, которыми наука уже располагает, позволяют вопреки мнению современников именно в ней, а не в огораживаниях усматривать главное зло, обрушившееся на йоменри в предреволюционную эпоху. Выборочно рост земельной ренты представляется следующим образом. В Норфоке — Сеффоке рента за пахоту возросла в 6 раз за пол столетия (между 1590–1600 и 1640–1650 гг.), в Эссексе — в 4 раза за столетие (середина XVI – середина XVII в.), в Уорвикшире — в 3 раза (с 1556 по 1613 г.), и повторно — в 3 раза (с 1613 по 1648 г.). В Ноттингемшире в течение XVI в. рента возросла в 6 раз, в Уилтшире с середины XVI по середину XVII в. рента возросла в 4 раза, а если считать с начала XVI в., то — в 8 раз. Новейший исследователь этого вопроса Керридж[97] доказала, что рост ренты отнюдь не был вызван дороговизной, наоборот, динамика ренты опережала на протяжении всего XVI в. динамику цен на основные сельскохозяйственные товары. Так, если уровень 1510–1519 гг. взять за 100, то уровень ренты в 1610–1619 гг. составлял уже 829, в то время как уровень цен на пшеницу — 495, на ячмень — 501, а на шерсть — всего 175.

Если в отношении ренты лорды маноров были еще в какой-то мере связаны традицией, то в отношении файнов их аппетиты были поистине ненасытны. Хотя динамику файнов гораздо труднее изучить, в отдельных случаях она все-таки может быть установлена. Так, если в маноре Браунхем с 31 мая 1554 г. по 25 октября 1557 г. файны копигольдеров принесли лорду £ 256.8.4, то с 25 сентября 1570 г. по 22 сентября 1589 г. они составляли сумму в £ 502.6.8, а с 1590 по 1612 г. — £ 647.5.8. Файны копигольдеров на землях коронного домена были в 1614–1615 гг. в 10 раз выше того, что взималось здесь в прежние годы.

Насколько возросла феодальная эксплуатация держателей земли, видно из следующих данных. Если доходы в 9 манорах лорда Сеймура в 1575–1576 гг. составляли £ 475.12.5½, то в 1639–1640 гг. они равнялись £ 1429.11.0, т. е. возросли почти в 3 раза. Общие доходы владений Гербертов увеличились между 1567–1558 гг. и 1631–1632 гг. в 2,5 раза.

Примером может служить манор Уитли (графство Ноттингем), держатели которого в 1607 г. жаловались на то, что при переходе держания из рук в руки плата за допуск увеличилась в 45 раз по сравнению с традиционными файнами. Повышение копигольдерских файнов было не только главным способом в повышении феодальных доходов в обход «обычая», но, как уже указывалось, и важнейшим фактором обезземеливания массы копигольдеров.

Неудивительно поэтому, что многие копигольдеры были вынуждены «отказываться» от своих держаний и становиться арендаторами (tenants at will) клочков земли на «воле лорда».

От копигольдеров требовалось и много других чисто феодальных повинностей в пользу лорда: гериот — после смерти держателя, панагий — за пользование пастбищем и лесом; их облагали тальей и всякого рода субсидиями в пользу лордов, принуждали молоть зерно на господской мельнице, пользоваться господской печью, т. е. платить за баналитеты.

Даже в XVII в. повинности обычных держателей заключались не только в денежных платежах; во многих графствах, в особенности на западе и севере страны, сохранились натуральные оброки и приношения зерном, бобами, яйцами, курами и т. д.

Более того, от копигольдеров, несмотря на то что они уже давно были лично свободными людьми, нередко требовали отбывать барщинные повинности на пахоте, косьбе, извозе. К тому же копигольдеры были чрезвычайно стеснены в праве распоряжаться своим наделом, они не могли его ни продать, ни заложить, ни сдать в аренду, ни обменять его без ведома лорда. Наконец, копигольдеры все еще были подсудны суду лорда, подвержены его полицейскому надзору.

Таким образом, копигольд был наиболее ограниченной, бесправной и эксплуатируемой формой крестьянского держания предреволюционной Англии[98]. У нас нет точных данных о соотношении фригольда и копигольда в крестьянском землевладении накануне революции 40-х годов, но нет никаких сомнений, что копигольд был абсолютно преобладающей формой крестьянского держания и что, следовательно, копигольдеры составляли основной костяк крестьянства в целом.

Так, например, по подсчетам современного исследователя, в начале XVII в. 61,1% держателей в 118 манорах, расположенных в различных графствах страны, были копигольдерами. Из 9 обследованных маноров в Глостершире в 2 вся земля была копигольдом и в 4 копигольд составлял преобладающую часть площади. Фригольд был везде совершенно ничтожным. Даже в восточных графствах, славившихся своим фригольдерским населением, ⅓ земель в 11 обследованных манорах составляла копигольд.

Именно поэтому от судьбы копигольда, от того, будет ли он превращен во фригольд, т. е. в свободное держание, защищенное общим правом страны, зависела судьба крестьянского землевладения Англии в целом. Не трудно себе представить, сколь разрушительным и пагубным было для копигольдеров раннее внедрение капиталистических элементов в землевладение в условиях, когда крестьянство как класс еще не успело закрепить за собой юридически складывавшуюся в недрах средневековой деревни форму парцеллярного землевладения.

В то время как единственным условием дальнейшего укрепления крестьянского землевладения была нерушимость традиций поземельных отношений, которые сложились в Англии гораздо менее благоприятно для крестьянства, чем это имело место хотя бы в той же Франции, эти отношения подверглись разрушительному воздействию капиталистического развития задолго до того, как крестьянское землевладение успело получить даже призрачный оплот в законах буржуазного государства.

Таким образом, английское крестьянство еще до революции оказалось под двойным ударом: с одной стороны, этот класс усиленно разрушался под нажимом дворянства в лице манориальных лордов, с другой стороны, его разрушали губительные для мелкой собственности вообще и на этой ступени ее развития в особенности капиталистические отношения.

Но именно потому, что английскому крестьянству пришлось столкнуться с капиталистическими отношениями в земледелии еще в условиях господства феодальной собственности на землю и на протяжении более полутора веков оно подвергалось разрушительному воздействию этих отношений, оно оказалось накануне буржуазной революции глубоко дифференцированным.

В данном случае речь идет не о возниковении простого имущественного неравенства, не затрагивавшего основ крестьянской общины, как это имело место уже в период господства феодализма, а о процессе, совершавшемся в условиях созревания капиталистического уклада, в период перерастания простого товарного производства в производство капиталистическое, когда дифференциация деревни означала ее размыв, процесс «раскрестьянивания», «коренное разрушение старого патриархального крестьянства»[99] и создание новых типов сельского населения, замену старого крестьянства «совершенно новыми типами сельского населения, — типами, которые являются базисом общества с господствующим товарным хозяйством и капиталистическим производством»[100].

Если в других странах Европы этот процесс приходится главным образом на время после буржуазной революции, то в Англии он предшествовал ей. В этом заключается одна из важнейших особенностей социальной эволюции в английской деревне.

Процесс усиленного размыва английского крестьянства в XVI–XVII вв. наиболее ярко проявился в росте его безземельного слоя, так называемых коттеров. Его удельный вес в английской деревне первой половины XVII в. был поистине огромным.

Исследование истории коттеров составило бы, несомненно, интереснейшую главу предыстории капиталистического производства в Англии. В данном же случае мы ограничимся лишь самой общей характеристикой этого слоя сельского населения. Основной чертой является второстепенный характер периодических различий титулов держателя и первостепенное значение общности имущественного положения. Коттер мог быть копигольдером или лизгольдером, он мог быть даже фригольдером, это не меняло существа — отсутствия у него условий для ведения самостоятельного крестьянского хозяйства. Коттер не мог прожить на доходы со своего хозяйства. Они были для этого слишком незначительными, поэтому он вынужден был либо искать заработок в качестве батрака — в чужом хозяйстве, либо заняться ремеслом. Однако и в качестве ремесленника коттер — чаще всего «рабочий на дому», эксплуатируемый скупщиком.

Таким образом, с социальной точки зрения коттер XVII в. эксплуатировался вдвойне — как держатель в маноре и как наемный рабочий; он наиболее яркая «промежуточная» фигура переходного века, связующее звено между городским плебсом и крестьянской деревней. Коттер — деревенский плебей, одна из примечательных особенностей социальной структуры Англии первых Стюартов.

С крестьянством коттеров объединяет общее стремление к уничтожению власти лорда над землей и прежде всего над общинными угодьями, служившими основным подспорьем их экономического быта, с городским плебсом их роднит ненависть к миру собственников. Отсюда возникают «уравнительные тенденции» в их «социальной психологии». Эта двойственность в позиции коттеров ярко отразится в памфлетах Уинстенли — их идеолога в революции XVII в. Но, чем быстрее множились ряды коттеров, тем больше суживался состав йоменри.

С какой быстротой «раскрестьянивалась» английская деревня, ярче всего показывает эволюция термина «йомен». В XV в., как мы видели, под этим термином понимали самостоятельно хозяйствующего на своем наделе крестьянина — фригольдера или копигольдера — в противовес арендатору, лишенному какого-либо права на землю, и батраку, не имевшему земли. Так, йомен — это средний крестьянин, независимо от того, под какими юридическими вывесками он владеет землей. Главная его черта — самостоятельное хозяйство[101]. Именно так еще понимал этот термин Бэкон, писавший в своей истории Генриха VII: «Для поддержания могущества и нравов в королевстве было в высшей степени важно сохранить достаточные размеры держания, чтобы обеспечить безбедное существование здоровым и сильным людям и закрепить большую часть земли королевства во владении йоменри, т. е. людей среднего состояния между благородным и коттерами…»

Еще отдельные памятники середины XVI и XVII в. свидетельствуют о том, что именно таким было первоначальное и широкое употребление этого термина.

В сочинениях Смиса, Гаррисона, Вильсона и др. йомен означает уже только богатую, преимущественно фригольдерскую, верхушку крестьянства. Это немногочисленная прослойка, стоявшая по своему имущественному положению очень близко к джентри.

Так, в начале XVII в. Вильсон насчитывал среди английского крестьянства следующие группы: 10 тыс. йоменов, которые в состоянии были тратить ежегодно от 300 до 500 ф. ст. и нередко давали деньги взаймы королеве (т. е. Елизавете); 80 тыс. фригольдеров, имевших по 5–8 молочных коров, 5–6 лошадей, не считая мелкого скота. Остальных же крестьян Вильсон относит к категории копигольдеров и коттеров. Многие из них, замечает он, столь же состоятельны, как и первые, другие же так бедны, что вынуждены наниматься на работу.

В конце века картину дифференциации английского крестьянства попытался нарисовать Кинг. Если верить ему, то в Англии этого времени насчитывалось: фригольдеров крупных — 40 тыс., фригольдеров мелких — 120 тыс., арендаторов — 140 тыс. и около 400 тыс. — бедных и батраков.

В этих цифрах прежде всего вызывает удивление: куда девались копигольдеры? Только в виде предположения можно усматривать их, с одной стороны, среди арендаторов и с другой — среди бедняков и батраков. Удивительно, как мало времени понадобилось, чтобы полностью стереть их фактическое отличие от арендаторов и батраков. Таким образом, статистика Кинга как нельзя лучше свидетельствует, каково было положение копигольдеров полвека спустя после революции.

К моменту революции 40-х годов деревня все больше расслаивалась на богатую верхушку, которая во всех решающих вопросах деревенской действительности — огораживания, ренты и т. д. — шла в ногу с сельскими сквайрами, и массу малоземельных и безземельных коттеров и батраков, которым завоевание буржуазного права собственности само по себе не могло принести социального избавления, так как у них уже не было своей земли.

Такова общая тенденция аграрного развития Англии в XVI–XVII вв.

Становится совершенно очевидным, что история крестьянства в целом и изменения в соотношении различных групп крестьянства — крупного, среднего, мелкого и беднейшего — отнюдь не совпадают. Удельный вес этих групп оказывается весьма различным до революции, в период революции и вслед за ней. Во-вторых, становится совершенно ясным, что в революционный период и последовавшие за ним десятилетия происходили важнейшие сдвиги как в распределении земельной собственности между различными классами землевладельцев, так и между различными группами собственников-крестьян. Анализ дифференциации крестьянства в XVII в. и земельных сдвигов XVIII в. чрезвычайно важен для уяснения роли крестьянства в революции 40–50-х годов XVII в. и характера крестьянских движений данного периода. Без глубокой разработки проблемы дифференциации крестьянства невозможно подлинно научное изучение истории этого класса, крестьянских движений и анализ крестьянских программ. Постановка проблемы дифференциации крестьянства требует привлечения соответствующих источников, т. е. ренталей, описей и приговоров об огораживании в первую очередь, и их статистической обработки. Различные описания современников, характеристики различных групп крестьянства, которые даются в произведениях английских экономистов XVII–XVIII вв., в юридических трактатах и тому подобных источниках, могут лишь дать ряд данных для суждения о типах крестьянских хозяйств, о правовой природе крестьянского держания, но отнюдь не массовый материал для характеристики поземельных отношений, распределения феодальной земельной собственности между различными классами и различными группами крестьянства. А именно эти последние данные и требуются для марксистско-ленинской постановки проблемы дифференциации крестьянства.

Изучение источников, отражающих аграрную действительность поземельных и рентных отношений, а также хозяйственную и правовую практику английского манора XVII–XVIII вв., статистический анализ содержащихся в них фактов экономической истории и закономерных тенденций в развитии английского крестьянства и его различных групп сделают возможным ответ на вопрос о положении крестьянства. Лишь таким путем мы сможем разрешить ряд спорных вопросов, связанных с происхождением, характером земельной собственности и хозяйства йоменри, ролью английского крестьянства и его различных групп в буржуазной революции 40-х годов XVII в., определить характер крестьянских движений и проанализировать последствия буржуазной революции для крестьянства.

Однако наши данные слишком немногочисленны, чтобы на их основании делать какие-либо окончательные выводы. Одно несомненно, что социальные процессы, происходившие в английской предреволюционной деревне, обусловливали острую, массовую и дифференцированную классовую борьбу на почве аграрного вопроса. Аграрный вопрос был важнейшим социальным вопросом Англии начала XVII в. Борьба за то или иное решение этого вопроса определила расстановку классовых сил в грядущей революции.