*Надя*

Выхожу от адвоката со свидетельством о разводе и еще до конца не понимаю своих ощущений. Стою на крыльце, щурюсь от солнца. Сегодня погода радует — февраль выдался на удивление щедрым на свет. Хоть и зима, а уже хочется весны, тепла, чего-то нового.

Фу-у-у-х.

Выдыхаю, еще раз пробегая взглядом по печатным буквам. Вроде никаких опечаток. Я все так же Хорошенькая. Но уже разведенная.

Странное чувство. Вроде бы ничего не изменилось: та же я, та же фамилия, те же документы. Но печать поставила точку. Или многоточие? Поживем — увидим.

Поднимаю взгляд и упираюсь в машину Ромы. Он ждет.

— Ты там как? Жива? — открывает окно, и я вижу его внимательный взгляд.

— Да, и даже счастлива, — усмехаюсь я и иду к автомобилю.

Забираюсь за руль и протягиваю документ Роме.

— М-м, — хмыкает, — да ты теперь завидная невеста. Свободная, при деньгах, красивая. Это да! У меня на счету лежит теперь очень-очень неприличная сумма. О которой даже думать страшно. Я несколько раз просыпалась по ночам и проверяла приложение банка — не приснилось ли.

— Да конечно, — завожу двигатель. — Скажешь тоже, — посмотрев в зеркало, включаю поворотник и выезжаю на дорогу.

Едем к травматологу. Сегодня у нас двойной праздник: Роме снимают гипс. Почти полтора месяца он мужественно терпел, не жаловался, хотя я видела, как он устал.

Паркуюсь. А это мне дается с трудом. Машина Ромы — огромный “крокодил”, как я его называю. Не люблю я этого зверя. Мне по душе была моя маленькая юркая лошадка, которая парковалась где угодно и слушалась с пол-оборота. Но, увы…

Машина действительно оказалась у Лёни. Ему не быстро удалось снять ее с розыска. Теперь на ней катается его новая пассия. Или старая… мне не важно. Жаль, что моя машинка больше не моя. Хотя часть ее стоимости приплюсовали к той сумме, что лежит на счету.

Да, мой адвокат очень-очень “покусала” Леонида. Я даже не ожидала, что эта хрупкая женщина с милой улыбкой способна выбивать такие компенсации. Леонид рычал, возмущался, но все выплатил. И я теперь хоть и без приданого, но могу сама его приобрести. Новую машину. Новую жизнь. И над этим я думаю. Даже смотрю варианты по вечерам.

— Я помогу, — говорю Стрельцову, но он, кажется, уже возомнил себя без гипса. Выпрыгивает из машины как молодой жеребец, хотя я вижу, что нога еще побаливает — он чуть заметно морщится, когда переносит вес.

— Ну что я, сам не справлюсь? — бубнит, но костыли все же берет.

— У меня появляется стойкое ощущение, что ты хочешь еще на один больничный, — усмехаюсь я, все же поймав его под локоть. Упрямый. До невозможности.

— Мне понравилось, да, — смеется он, и у него такие теплые морщинки возле глаз собираются. — Но нет, все кости затекли, хочу на работу. Надоело чувствовать себя немощным.

— Или я тебе надоела, — говорю без всякой мысли, просто чтобы поддержать шутку. Но чувствую, как Рома напрягается. Рука под моей ладонью становится каменной. Однако ничего не говорит.

В кабинет к Сан Санычу Рома уходит один. Я остаюсь сидеть в коридоре. Жду.

На самом деле жду с нетерпением. Мне хочется увидеть его без костылей. Каким он был до всей этой истории.

Мимо проходят люди, кто-то хромает, кто-то с перевязанной рукой. Листаю ленту в телефоне, но не вчитываюсь. Мысли где-то далеко.

— Готов к трудовой обороне, — смеясь, выходит Роман. Но чуть прихрамывает на больную ногу, и я сразу вскакиваю.

— Ты главное не геройствуй. Все равно нагрузку на сустав надо давать постепенно. Без лишних резких движений. Ты слышишь меня, Ром? Ты давно не ходил нормально. Побереги ногу.

— Слышу, Артем Александрович, слышу, — пожимают руки.

— Все, надеюсь, в этих стенах не увидимся, — прощаются.

— Счастливо.

— Сан Саныч — Артем Александрович? — удивляюсь я и спрашиваю Рому, когда он подходит ко мне.

— Да так повелось. У него фамилия Александров. Вот и приклеилось к нему это “Сан Саныч”, — поясняет. — Привыкли.

— Ты как? — спрашиваю, заглядывая в глаза. В них усталость, но и какое-то облегчение.

— Отлично. Подлатали. И вроде все работает, — опирается на ногу, проверяя. — Чуть непривычно, но ничего.

— Тогда пойдем? — предлагаю.

— Пойдем.

Выйдя на улицу, подходим к машине, и Рома, перехватив мою руку, притягивает меня к себе и обнимает. Так крепко, что я от неожиданности забываю, как дышать. Совсем не так, как обычно. Будто я — что-то самое важное в его жизни.

Обвиваю руками его за талию и утыкаюсь носом куда-то в шею. Вдыхаю его уже такой знакомый и почти родной запах. Смесь парфюма и чего-то неуловимо теплого. Сердце стучит где-то в горле, в ушах долбит пульс. Он гладит меня по спине и дышит так же тяжело, как и я.

Мимо проходят люди, кто-то оглядывается, но мне плевать. Пусть смотрят.

Не знаю, сколько проходит времени. Может, минута, может, целая вечность. Но я бы так стояла. Ощущая его крепкие руки на себе. Ощущение надежности — вот так оно выглядит? Когда не страшно ничего, потому что он рядом?

— Надь, — чуть отстраняется и заглядывает в глаза. Взгляд серьезный, даже слишком.

— М? — смотрю на него, и почему-то сердце ухает вниз.

— А поехали в ЗАГС?

— Куда? — сначала кажется, что ослышалась. Может, показалось? — Зачем?

— Жениться хочу.

— М-м-м, — тяну, улыбнувшись. — Так женись, я-то тут причем?

— В том-то и маневр. Хочу тебя в жены. Пойдешь? За меня? — его темный, почти немигающий взгляд проникает под кожу мурашками. Разве так можно?

— Отказы не принимаются, — чуть прищуривает глаза. В них столько уверенности.

— Это шантаж?

— Ладно, без шуток. Серьезно. Выходи за меня, Надюш. Я не представляю без тебя нашу с детьми жизнь. Да, я понимаю, что я не завидный жених. Дети. Двое… — отводит взгляд, и я вижу, как дергается желвак на скуле. Он волнуется.

— Я люблю тебя, — признаюсь первой. Раньше я боялась этих слов. Думала, что если скажу первой — проиграю, буду уязвимой. А сейчас просто говорю. Потому что это правда.

Он резко возвращает взгляд на меня. Глаза — черные омуты. Утонуть в них хочу.

— Я люблю тебя, — говорит он в ответ и, прижав к себе, впивается в мои губы, тут же их сминая. Целует жадно, будто голодный, будто боится, что я передумаю. И мне плевать, что мы стоим посреди парковки, что кто-то сигналит, что жизнь вокруг продолжается. Моя жизнь сейчас здесь. В его руках.

В ЗАГСе у нас принимают заявление и назначают дату росписи через месяц.

Выходим на улицу окрыленными. В машине целуемся как влюбленные подростки. Отдышаться не получается. Рома смеется, я смеюсь, и мы никак не можем оторваться друг от друга.

— Что скажут дети? — начинаю немного нервничать, когда подъезжаем к детскому саду. Решили забрать Мишу сегодня пораньше.

— Надеюсь, оценят, — хмыкает, как всегда, и помогает мне выйти из машины.

Мишка, увидев нас вдвоем, да еще и отца без гипса, от радости прыгал на месте.

По пути домой мы покупаем торт — большой, с кремовыми розочками, как в детстве.

Дома накрываем на стол. Рома режет торт, я расставляю чашки. Волнуюсь.

Дожидаемся старших из школы.

Слышу, как хлопает дверь, как Женя что-то рассказывает Марку, а он огрызается. Обычные детские разборки. Заходят на кухню и замирают.

— Торт? А что за праздник? — спрашивает Марк. Взгляд настороженный, цепкий. Смотрит то на меня, то на Рому.

Женя молча скидывает рюкзак прямо на пол и проходит на кухню. Решили сказать все детям у них дома.

— А я знаю, — говорит девчонка и усаживается за стол. С таким видом, будто ей уже все рассказали.

— Интересно, откуда? — спрашивает Рома, пряча улыбку.

— Да по вам же все видно, — как ни в чем не бывало. Крутит в руках вилку.

— И что же видно? — не сдается ее отец, нарезая торт.

— Да вы же светитесь, как лампочки. Ну что вы как маленькие? Женитесь, да? — смотрит на нас в упор. Женька умеет быть прямолинейной. Вся в отца.

Рома меня обнимает и целует в щеку. Я чувствую, как краснею.

— Да. Подали заявление. Хотим быть большой семьей. Если вы не против, — говорю я, смотря на детвору. А больше всего боюсь реакции Марка. Мы с ним столько всего пережили, столько конфликтов, столько недопонимания. И только недавно, кажется, наладилось.

Сын смотрит на нас с Романом и молчит, поджав губы. Смотрит долго, изучающе. Я уже готовлюсь к новому витку истерик и скандалов. Нет, последние полтора месяца у нас все хорошо. И понимание, и общение. Но сейчас у меня такое ощущение, что все вернется на то место, откуда мы с ним стартовали при переезде сюда. Сердце колотится где-то в горле.

— Класс, — наконец выдает сын. И я выдыхаю. — Теперь Женька будет моей сестрой? — усмехается и стреляет взглядом на девчонку.

— Ну… — тянет Рома, — не совсем.

— Никто не навязывает тебе сестринско-братские отношения, — отвечаю я. — Но мы одной семьёй будем. Официально.

— У меня еще брат будет? Круто! — заявляет Мишка, и все смеются.

Женя сидит, улыбается.

— Давайте уже есть эту вкуснятину, — наконец выдает она, и все тянутся к торту.

Год спустя

*Роман*

— Мы никого не забыли? — спрашивает Женя, оборачиваясь назад.

Мы едем на выписку. И в груди жмет от неописуемого счастья. Я снова папа. Три дня как.

— Да на месте мы, на месте, — бубнит Марк. Он сидит, уткнувшись в телефон, но я вижу, как то и дело поглядывает в окно.

За год существования нашей большой семьи отношения между старшими почти не изменились. Они все так же цапаются и даже бывает, дерутся. Вчера, например, чуть не подрались из-за пульта. Но я замечаю и другое: как Женя переживала, когда Марк пришел с разбитой губой, как Марк тайком от всех купил Жене шоколадку на Восьмое марта. Свои, особые отношения.

Женька заявила, что хочет пойти в секцию самбо, чтобы при случае могла уложить на лопатки Марка. Так и сказала. На что тот лишь ухмыльнулся и ответил: “Попробуй”. Но в спортзал записался тоже — на дзюдо. Говорит, для самозащиты. Пусть. Главное, чтобы не скучали.

Сам же Марк занимается робототехникой. Пацан хорошо ладит с мозгами.

Мишка на следующий год идет в первый класс. Большой уже стал. Надя на него очень хорошо влияет. Миша тянется к ней. Любит ее, как родную мать. И я рад, что мои дети купаются в женской любви и заботе. Раньше у нас этого не было. Было пусто. А теперь — полный дом.

А теперь у нас новый член семьи. Самый маленький и важный. Наш с Надей результат любви.

Бросаю взгляд в зеркало заднего вида. За нами машина с Львом и Светой. И еще одна, Думские. Целым кортежем едем за маленькой принцессой Дианой.

Паркуемся. С букетами и подарочными пакетами идем в роддом. Цветов столько, что я с трудом вижу дорогу.

Апрель. На улице весна. Настоящая, с капелью, с лужами, с этим особенным воздухом. Тепло, птицы щебечут. Так уютно и так радостно, что улыбка не сползает с лица.

Всей толпой заходим в зал. Передаю вещи для Нади и малышки. Самый красивый конверт, который мы нашли в магазине. Обещают их нам в скором времени привести.

И мы ждем.

Я нервничаю. Уже не так, как когда вез Надю со схватками сюда. Это приятная нервозность. От ожидания, от предстоящего нового знакомства. Дети носятся по коридору, Света пытается их утихомирить. Егор рассказывает Льву какие-то байки. А я просто стою и смотрю на дверь, откуда должна выйти моя девочка.

— Стрельцовы! — выходит медсестра, в руках у нее розовый конверт. А за ней моя Надя. Уставшая, счастливая, самая красивая на свете. — Папаша, ваша малышка, — вручает мне сверток.

Принимаю его с трясущимися руками. Невесомое. Теплое. Сопит.

— Кнопочка какая, — на глазах наворачиваются слезы. — Надюша, — встречаемся взглядами и тянемся друг к другу. — Люблю тебя, девочка, — целую ее в губы.

Улыбается, принимает поздравления. Ее обнимают, целуют, дарят цветы.

— Много как вас, — смеется. — Дети, идите сюда. Знакомьтесь с сестренкой.

Затем все по очереди лезут смотреть на малышку. Мишка подпрыгивает, чтобы заглянуть. Женя осторожно трогает пальчиком крошечную ладошку. Марк стоит чуть поодаль, делает вид, что ему все равно, но я вижу, как он вытягивает шею.

— Настоящая принцесса, — усмехается Егор, приобнимая Наташу, которая тоже в положении. Живот уже приличный. Скоро дед Егор снова станет отцом. Жизнь не стоит на месте.

Дарим подарки медперсоналу в благодарность. А затем покидаем роддом, чтобы не мешать другим выпискам. Там уже ждут следующие счастливчики.

Устраиваемся в машине, которую пришлось сменить. У нас теперь минивэн. Места теперь на всех хватит. Направляемся все домой. В наш большой дом, в котором не так давно доделали ремонт.

Смотрю в зеркало заднего вида — а там они. Все. Шумные, разные, вечно спорящие. Женька дергает Марка за шапку, он огрызается. Миша что-то напевает себе под нос. И так хорошо от этого шума на душе. Так правильно.

Отворачиваюсь к окну, прячу улыбку. Надя кладет руку мне на бедро, Диана сопит в люльке. За окном проносятся дома, деревья, люди. Апрельское солнце бьет в глаза.

Весна.