Аделина.

Все внутренности сковывает спазмом от накопившегося страха. Внутри не то что пустота. Внутри бездна. Имя, которое он произнёс, кажется отдалённо знакомым, но не моим. Словно кто-то другой его носит, а я лишь подслушиваю чужой разговор.

Я оглядываюсь по сторонам. Комната чужая. Стены, шторы, мебель — всё чужое. Я чувствую себя здесь лишней. Никем.

А кто я? Кто я вообще?

Паника. Меня охватывает дикая паника. Дыхание сбивается, сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди. Ладони потеют, пальцы дрожат. Я прижимаю их к вискам, пытаясь унять боль, которая пульсирует в такт ударам сердца.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Медленно считаю до десяти. Постепенно дыхание выравнивается, паника отступает, оставляя после себя липкую тревогу.

Оглядываюсь снова — теперь внимательнее. Ищу хоть что-то, что могло бы подсказать, кто я. Ничего личного: ни записной книжки, ни дневника, ни даже заколки для волос с какой-нибудь гравировкой. Всё стерильно, обезличенно, будто в номере отеля.

Поднимаюсь с кровати — ноги подкашиваются, голова кружится. Делаю шаг к окну, отдёргиваю штору. За стеклом — высокий забор, за ним деревья. Место явно загородное. Ни вывесок, ни узнаваемых ориентиров.

Возвращаюсь к кровати, осматриваю тумбочку. В ящике — расчёска, упаковка салфеток, блокнот без надписей, ручка. Ничего, что могло бы меня выдать. Ничего моего.

Открываю блокнот наугад. Чистый лист. Перелистываю — все листы пустые. Но бумага слегка помята, будто кто-то уже листал её, но так и не написал ничего.

Кладу блокнот на место. Взгляд падает на зеркало над комодом. Подхожу. В отражении — девушка с бледным лицом, тёмными кругами под глазами, с повязкой на голове. Волосы растрёпаны, но длинные, каштановые. Глаза — серые, широко раскрытые, испуганные. Пухлые разбитые губы.

Это я?

Больно. Как же больно не помнить ничего. Ни имени. Ни даже своего лица. Ощущение такое, будто я смотрю на чей-то постер, герой на котором зачем-то повторяет за моими жестами.

Протягиваю руку, касаюсь стекла. Отражение делает то же самое. Я поднимаю левую бровь — и она повторяет. Улыбаюсь — криво, неуверенно — и её губы растягиваются в такой же жалкой улыбке.

"Но это не я, — бьётся в голове. — Это кто-то другой."

Отхожу от зеркала, обвожу взглядом комнату снова. Всё слишком идеально. Слишком аккуратно. Ни одной личной вещи. Ни фотографии родных, ни любимой книги, ни даже засохшего цветка в вазе. Будто этот интерьер создали для кого-то — но не для меня. Или… для той, кем я была раньше.

Подхожу к комоду, выдвигаю ящики один за другим. Пусто. Кристально. Даже пыли нет, будто перед моим прибытием кто-то утопил эту комнату в моющем средстве.

Виски снова простреливает, и я возвращаюсь в постель. Видимо, слишком много мыслей для сегодняшней ночи. Нужно спать. Нужно набраться сил и попытаться всё вспомнить. Я не смогу быть никем. Не выдержу. Я должна. Должна быть собой.

Ложусь, натягиваю одеяло до подбородка. Закрываю глаза, но сон не идёт. В голове — гул, словно где-то далеко работает мощный механизм. Я прислушиваюсь не к нему, а к дому.

Шаги в коридоре. Лёгкие, почти бесшумные. Кто-то ходит там, замирает у моей двери, отходит. Не мужчина — мой муж, у него тяжёлая походка, я успела это заметить. Прислуга? Охранник?

Мужчина... Я ведь даже имени его не знаю. Ничего. Только то, что у него гетерохромия. Великолепный гипнотический взгляд двух разных глаз. Синий — как холодный океан, и карий, немного желтоватый — как сердце самой пустыни.

Прислушиваюсь внимательнее. Шаги отдаляются, потом затихают совсем. Но я уже уловила ритм: три шага вперёд, пауза, два назад, снова пауза. Словно кто-то вышагивает пост, как часовой.

"Охрана, — решаю про себя."

Но зачем? Зачем мне охрана?

Закрываю глаза и стараюсь вспомнить хоть что-то. Хоть крупицу. Повторяю алфавит, надеясь, что всплывёт какая-то буква, и я вспомню знакомое имя, фамилию или название улицы. Но ничего. Глухо.

В отчаянии сжимаю кулаки, впиваюсь ногтями в ладони — боль должна помочь сосредоточиться. Но и это не срабатывает. Только пульсация в висках становится сильнее, а в горле встаёт ком.

"Спокойно", — мысленно приказываю себе. — "Паника — враг".

Наконец истерика отступает, и я потихоньку проваливаюсь в забытье.

Сон приходит не сразу — сначала какие-то обрывки, тени, неясные силуэты. Потом — звук. Чёткий, настойчивый. Тик-так, тик-так… Часы. Те самые, с маятником, что висят на стене. Их ритм проникает в сознание, задаёт какой-то странный темп.

Во сне я иду по длинному коридору. Стены — белые, безликие. Ни картин, ни дверей — только бесконечная белизна. Я иду, иду, иду… И вдруг вижу впереди тёмный проём. Подхожу ближе — это зеркало. Большое, в резной раме.

Смотрю в него — и вижу не себя. Вижу девушку с испуганными глазами, но её лицо размыто, как будто кто-то стёр черты ластиком. Она открывает рот, будто хочет что-то сказать, но звука нет. Только безмолвный крик.

Она поднимает руку и указывает куда-то за мою спину. Я оборачиваюсь — там дверь. Обычная деревянная дверь с латунной ручкой. На ней — цифра «25».

Просыпаюсь резко, задыхаясь. Сердце колотится так, будто я только что пробежала километр. Дышу тяжело, глубоко, пытаюсь прийти в себя.

Иду к окну. За окном — сад. Аккуратно подстриженные кусты, дорожка, ведущая к беседке. В беседке кто-то сидит. Приглядываюсь — это мужчина, назвавший себя моим мужем. Он разговаривает с мужчиной в тёмном костюме. Тот кивает, достаёт папку, передаёт ему. Муж листает бумаги, хмурится.

Голова гудит, будто в ней запустили какой-то механический механизм — шестерёнки крутятся, скрипят, но не могут зацепиться друг за друга. Виски пульсируют в такт шагам охранника за дверью — три вперёд, пауза, два назад. Всё вокруг словно сговорилось давить на меня: и этот гул в голове, и монотонный ритм, и моё собственное тело.

Снова возвращаюсь в кровать. Закрываю глаза, отпускаю тревоги, перестаю цепляться за обрывки воспоминаний. И наконец засыпаю — без снов, без метаний, в полной тишине разума. Сон накрывает меня, как тяжёлое одеяло, и я остаюсь под ним до самого утра.