Арина

— Для начала… нужно рассказать обо всём девочкам, — говорю решительно, не отрывая взгляда от ужасных ран. Каждый раз, когда провожу по ним ваткой, думаю только об одном: он спас нашу дочку. И от этого внутри все обжигает. — Правда, Маша думает, что мама её бросила ещё маленькой.

— Я ей этого никогда не говорил, — вдруг повышает голос. Слишком резко. — Это всё мама.

— А твоя версия какая? — улыбаюсь краешком губ. Горько, но всё равно улыбаюсь. Интересно. Найти отмазку для папы всегда проще, чем для мамы.

— Это самое тяжёлое, что было у меня в жизни, — выдыхает он, и словно готовится к позору. — Когда зашёл разговор об этом, я честно растерялся. Но пока она верит в то, что мама — маленькая фея, которая спасает мир от зла и часто присматривает за ней.

— Я думаю, она не верит, — смеюсь, откладывая ватку в сторону. Смех выходит тихий, нервный.

— Я надеюсь, — усмехается в ответ. — А ты что говорила Насте?

— Папа у нас помогает маленьким деткам в других странах, — признаюсь в маленькой лжи. Не космонавтом же его делать. Но отчасти моя версия правдива!

— Твоё звучит более реально.

— Ага.

— А дальше? — снова задаёт вопрос, будто вытягивает из меня ответы по нитке, пока я сама не порвусь.

Я думала об этом целую неделю, параллельно оплакивая сестру. На удивление, даже не сопротивлялась, когда проговаривала в голове своё решение, снова и снова, как молитву.

— У девочек должна быть семья, — шепчу. По себе знаю, как этого может не хватать. Сначала у нас не стало мамы. Потом — папы. А потом я вообще осталась одна. Нет, у меня есть Настя… но я всегда хотела, чтобы всё было по-другому. Чтобы моя дочь могла остаться у бабушки на ночь. Торопилась к ней на пирожки. Ездила с дедом на рыбалку… Но ничего из этого не осталось. — Я бы не смогла забрать у тебя Машу.

Последнее — маленькое признание. Почти капитуляция.

— Но и оставить вас не могу, — летит вторая исповедь, и от собственных слов горло сжимает. — К тому же твоя измена оказалась ложью. И тогда я так и не смогла нормально извиниться. Прости, что не верила. Прости, что не выслушала тебя, сбежала и…

Он резко поворачивается ко мне, привстаёт — и опрокидывает меня спиной на кровать. Вижу, как боль отдаётся на его лице. Кривится, но все равно продолжает действовать.

Он нависает надо мной, прижимая к матрасу своим весом, своим дыханием, своим голосом.

— Может, хватит делать из себя виноватую? — выпаливает зло. Одни мои слова его бесят — видно по стиснутым челюстям, по тому, как ходят желваки. — Это обстоятельства, Арин. Честно скажу: некоторое время я сам думал, что изменил тебе. Внутри понимал, что это не так. Никогда в жизни. Но в голове было одно: «А может?..» Не вини себя, а. Тем более это я должен сейчас просить у тебя прощения за мой поступок. Я должен был сказать тебе, что у нас получился долгожданный ребёнок, но струсил. Забоялся, что не верну тебя, а потеряю снова. И Машу тоже. Мы оба виноваты — не будем это отрицать.

Я непроизвольно тянусь к его лицу ладонями. Накрываю его скулы, поглаживаю — осторожно, будто боюсь, что он исчезнет, стоит мне надавить сильнее. И впервые осознанно смотрю на него ясным взглядом. Без картинок в голове, где он спит с моей сестрой… Ничего не было. И от этого осознания по животу разлетаются бабочки — глупые, настоящие, предательские.

Невольно вспоминаю годы, когда я жила с Настей одна. Насколько же я любила его, что была готова вернуться тогда. Все годы. Любила — но ненависть и обида были сильнее. А сейчас эти два чувства, сжирающие меня изнутри, притупились. Растворились. Оставили после себя тёплую, страшную пустоту, которая наполняется совершенно другими чувствами.

Веду пальцами по его щеке и понимаю: всё это время я обманывала себя. Рьяно отрицала любые чувства к нему. Но они никуда не исчезли. Просто затаились, переждали, как зверь в темноте.

— Давай начнём всё сначала? — говорю глухо, боясь собственного шёпота. — Ради девочек. Ради нас?

Его искрящиеся глаза говорят о многом. Он словно отвечает ими: «Ну наконец-то». А в следующее мгновение наклоняется и врезается в мои губы. Ждал разрешения? Совсем не узнаю тебя, Пятницкий.

Поцелуй обрушивается, как удар: жадный, горячий, голодный. Август целует так, словно только этого и ждал целые годы. Его губы требуют ответа, и я… отвечаю. Ладони сами скользят по его шее, притягиваясь ближе, ещё ближе. А его запах дурманит все сильнее.

Он углубляет поцелуй, перехватывает моё дыхание, заставляет задохнуться — и тут же даёт вдохнуть, словно играет на грани, проверяет, выдержу ли. Я слышу собственный тихий стон и ненавижу себя за него… и тут же хочу ещё.

Слышу его рык. Низкий, сорванный, почти звериный, и он резко отрывается от меня, будто в последний момент вспоминает, что ещё способен держать себя в руках.

— Чёрт… хочу тебя до безумия, — цедит сквозь зубы, еле сдерживаясь.

Ладонью хватает меня за бедро. Крепко, горячо, собственнически, и тут же кривится, будто боль возвращает его в реальность.

— Нельзя, — резко останавливаю его. — Спина.

— Да плевать на неё, — выплёвывает и подаётся вперёд, но я снова выставляю руки, опуская ладони на его плечи.

Держу между нашими головами расстояние. Знаю я его. Ещё чуть-чуть и этот зверь снова изнасилует мои губы.

На секунду замираю, прислушиваясь к посторонним звукам — к тихому шороху, к слишком аккуратному дыханию, к жизни за дверью.

Взгляд мечется между мной и телом Августа, а потом цепляется за дверь. За эту несчастную щёлочку, которую мы не закрыли до конца.

В приоткрытую щель я вижу две маленькие, до невозможности любопытные головки.

— За нами подсматривают, — говорю в полный голос, со смешком.

Август тут же резко поворачивается в сторону двери. Я успеваю увидеть только две счастливые улыбки — сияющие, бесстыдные, торжествующие. И всё: дальше слышится быстрый топот по коридору, детский смех и отдалённое, звонкое:

— Тили-тили тесто, жених и невеста!

Невольно улыбаюсь. Тепло разливается где-то под рёбрами.

— Сейчас же зрители пропали? — в приподнятом настроении после увиденного он возвращает всё внимание на меня. В глазах снова тот самый голодный блеск, от которого у меня моментально пересыхает во рту.

— Врач запретил ЛЮБЫЕ физические нагрузки, — чеканю.

И хорошо.

Потому что за всё то время, что мы были в разводе, у меня не было секса. И стыдно признать, но сейчас я ощущаю себя девственницей, которая мнётся перед первой ночью. Глупо, смешно, нелепо…

Хотя, возможно, не боли у него спина…

Так, всё. Нет!

— Но! — зачем-то произношу, прежде чем успеваю прикусить язык.

— Но? — он выгибает бровь. Ох, играюсь с тем, с кем нельзя.

— Мы можем просто полежать вместе, — улыбаюсь. Мягко, осторожно, будто и сама боюсь, что сорвусь.

Он тяжело вздыхает, подаётся в сторону и падает на спину. И тут же, не рассчитав, дёргается — аж колено подтягивает к животу, морщится.

— Баран, — ругается на себя за свою неосмотрительность.

Но почти сразу обнимает меня, притягивает к себе. Уверенно, крепко.

— Что ж… мы вернулись к исходной точке. Начало отношений, секс после свадьбы, а пока — период узнавания и девственных ночей… с переплетёнными пальцами и потными ладошками, да?

— Ага, — откровенно забавляюсь над ним.

Переворачиваюсь на бок и кладу голову ему на бицепс. На плечо боюсь — мало ли, нагрузка на спину будет. Даже в таких мелочах я теперь настороженная.

— Ничего, потерпишь.

— Ну… попытаемся, — неуверенно заявляет, но в голосе всё равно слышится улыбка.

Я прикрываю глаза, зарываюсь носом в его голое тело и просто лежу рядом, наслаждаясь запахом мужчины.