В третий раз, кажется, разлепляю глаза. Во рту сухо, как будто я неделю глотал песок, тело ломит целиком — от затылка до пяток. Каждое движение отдаётся тупой болью, даже вдох даётся с усилием.

Передо мной маячит медсестра. Как только она замечает, что я смотрю осмысленно, тут же ойкает, что-то быстро тараторит и выбегает из палаты.

Я моргаю, пытаюсь собрать картинку в единое целое. Потолок белый. Запах лекарств. Тихое шипение аппаратов где-то рядом.

А через несколько минут появляется врач. Он тоже что-то говорит — слова летят мимо, я цепляюсь за них, но мозг будто в тумане, вязком, тяжёлом.

Живой, что ли?

Шевелю пальцами — слушаются. Поворачиваю голову, оглядываюсь по сторонам и только тогда выдыхаю так, словно до этого всё время держал воздух в лёгких.

Пронесло…

Я в больничной палате. Спина ноет и болит, печёт. Врач скачет передо мной, светит фонариком в глаза, проверяет реакцию.

— Ну, с пробуждением, Пятницкий, — говорит он деловито, даже счастливо. Будто ждал этого целую вечность. — Выспались? Неделю целую валялись, в себя не приходили. Переполошили здесь всё.

— Неделю?.. — переспросить хочется громче, но выходит сипло.

Неделя. Немало. Но лучше, чем пару лет в коме пролежать.

Пытаюсь приподняться, но врач тут же давит ладонью мне на плечо — уверенно, без церемоний.

— Лежим, лежим. Куда собрались? Только недавно вас на спину перевернули. Лучше лишний раз не тревожить. Швы не разойдутся, но давайте без геройства.

— Кушетку хотя бы поднять можно? — выдавливаю я.

Он качает головой, явно недовольный тем, что я только очнулся, а уже начинаю командовать. Берёт пульт — и кровать мягко, плавно поднимается. Я благодарно выдыхаю: так хоть не кажется, что меня прибили к матрасу.

— Сейчас позвоню вашим родственникам, скажу, что вы очнулись, — продолжает врач. — Если силы есть, могу запустить их в палату.

— Родственникам? — всё ещё туго соображаю.

— Ваша мать почти каждый день здесь. Брат заезжал. А ещё… ваша бывшая жена.

У меня в груди что-то дёргается.

— Арина? — переспрашиваю скорее себя, чем его.

— Ага… да, она, кажется. А я её всё: Алина, Алина… — он машет рукой, будто ему простительно. — Ладно. Пока состояние в норме — отдыхайте. Кнопка вызова на пульте. Если нужна будет медсестра или плохо станет — жмите. Родственникам сейчас сообщим.

Рад, что мама и брат волновались обо мне. Но больше всего хочу увидеть Арину и девочек. Неделя всё-таки прошла. Как там Маша? Сильно плакала? Как она себя чувствует?

С Настей проще — она ещё мало меня знает. А вот моя принцесса… у которой я единственный отец… Наверняка с ума сходит. Мне до дрожи хочется обнять её, поцеловать в лоб, успокоить и сказать, что со мной всё хорошо. Что я рядом.

Дверь неожиданно распахивается, и я с трудом поднимаю голову. Медсестра что-то забыла?

Но нет. Не она.

Мама.

Переполошенная, запыхавшаяся, с глазами, полными слёз, будто бежала по лестнице, не чувствуя ног.

Слишком быстро… Пары минут не прошло.

— Очнулся! — выдыхает она с облегчением и подлетает к кровати.

— Ты откуда так быстро? — шепчу. Голос всё ещё рвётся, будто я заново учусь говорить.

— Я только в больницу зашла, — торопливо отвечает она. — А тут по пути врач ваш. Я и побежала.

Я пытаюсь улыбнуться. Она берёт меня за руку, и я сжимаю её пальцы — насколько хватает сил — молча показывая: со мной правда всё в порядке. Живой.

Но её улыбка тут же сползает. Лицо становится жёстче, тревожнее. Она качает головой — медленно, будто не верит.

— Ну и начудил ты, сынок…

— Так я же не виноват… — бормочу, стараясь понять, куда она ведёт.

— Я не про ситуацию в отеле, — отрезает она.

У меня холодеет внутри.

— А о чём?..

Она смотрит на меня так, будто сейчас скажет что-то, что мне не понравится. Не просто не понравится — выбьет из-под ног.

— Я про Арину и Машу.

— А… откуда ты знаешь?..

Словно читая этот вопрос у меня на лице, мама сразу поясняет:

— Догадались… совместными усилиями. Я Арину все эти годы ненавидела, а она, оказалось, и не виновата ни в чём. Ты как вообще додумался через суррогатную мать Машу сделать?.. Не понимаю.

Не такого пробуждения я ждал. Совсем не такого. Я думал: свет, облегчение, родные лица, «слава богу, очнулся». А вместо этого — будто по голове снова прилетело. И не один раз.

— Арина… всё знает? — выдавливаю я, и голос звучит чужим, хриплым, будто это не я спрашиваю.

— Знает, — выдыхает мама. — Как бы она после этого на дыбы не встала и Машу не забрала бы… Мать всё-таки. Будь я на её месте… Убила бы тебя.

— Ты не Арина, — усмехаюсь криво, через боль. Она… да нихрена она меня не простит. — Она сильно злится?

— Не сказала бы… — мама хмурится, подбирая слова. — Но видно, что закрылась в себе. Я когда у них в последний раз была, к девочкам заходила… она сама не своя. Лучше вам это вдвоём обсудить.

Я чувствую, как что-то тяжёлое опускается мне в грудь и давит изнутри.

— Про Настю знаешь?.. — спрашиваю тише.

— Знаю, — бурчит она, и в этом бурчании — и злость, и обида, и растерянность. — Два идиота вы. Ну, подумаешь, изменил ей — чего сразу дрова ломать… Она дочку отца и семьи лишила, а ты вообще… внучку мне сделал на стороне.

Меня будто током прошивает.

— Не изменял я ей, — цежу сквозь зубы, с трудом удерживая себя, чтобы не приподняться и не вскочить. Спина тут же напоминает о себе глухой болью, и я замираю.

— Сами разберётесь, — отмахивается мама, но руку мою сжимает сильнее, будто боится отпустить. — Ладно. Ты отдыхай. Я пойду, переговорю с врачом, узнаю, что тебе можно, и закажу тебе покушать. Тут еда наверняка отвратительная… Приду вечером, хорошо? Май тоже приедет с Гелей.

— Иди, — коротко киваю, чувствуя, как в душе собирается тяжёлый, липкий ком, от которого не откашляешься.

Мама слабо улыбается, отходит от кровати и достаёт телефон. Наверняка сейчас же позвонит брату, обрадует его новостью.

Да только я уже не рад, что очнулся.

Оставшись наедине с собой, я слышу каждый шорох. А мои мысли жрут меня минуту за минутой, методично, без жалости.

Я представляю наш разговор с Ариной — и во мне просыпается трус. Настоящий, натуральный трус. Хоть бери и сбегай из этой чёртовой палаты.

Но этот разговор необратим. Смысла бежать нет. Нужно просто принять. Встретить удар, не закрываясь.

Буквально через десять минут дверь в палату снова открывается. Я думаю, что вернулась мама, но нет…

Арина.

Кажется, нас ждёт серьёзный разговор.

Уставшая, с синяками под глазами, с каким-то пакетом в руках, она стоит у дверей. Плечи опущены, волосы кое-как собраны, взгляд тяжёлый — будто ночь она не спала вовсе.

Это как она так быстро прилетела сюда?..

— Ты… быстро, — выдавливаю я, голос всё ещё сиплый.

— Я здесь с утра, — вдруг говорит она и приподнимает уголки губ — не улыбка, а тень улыбки. — Просто… не решилась зайти сразу. И ещё вот… — она кивает на пакет. — Девочки с утра приготовили. В надежде, что ты сегодня проснёшься. Боятся, что ты голодный..

Она подходит к моей кровати, достаёт контейнер — и я чувствую знакомый запах выпечки.

На секунду мелькает ощущение, будто она ещё не знает всей правды. Но мать сказала обратное.

Арина неожиданно садится рядом на стул. Слишком близко. И одновременно — бесконечно далеко.

— Как ты?

— Жить буду, — пытаюсь улыбнуться. — Как малявки?

— Хорошо, — кивает она и тут же отводит взгляд, рассматривая собственные пальцы. — Переживают. Ждут, когда проснёшься. Я приведу их вечером, если хочешь.

— Хочу.

Неловкость между нами висит, как плотная занавеса. Я ожидал злость, ненависть, крик — всё что угодно, только не эту выверенную, опасную спокойность. Она слишком ровная. Слишком собранная. И от этого страшнее.

— Есть какие-то новости? — спрашиваю я, чтобы не начать говорить о главном раньше времени. — Что с отелем? Как животное… быстро его забрали? Никто из гостей не пострадал?

— Только ты, — мотает головой. — Катя очень сильно помогла в том, что ты доехал до больницы.

— Напомни мне поднять ей зарплату, — криво улыбаюсь.

— Обязательно, — сухо кивает она. — Служба приехала вместе со скорой. Я плохо помню, что было… но когда тебя забирали, медведь уже лежал на земле. Кажется, его усыпили. Я не уверена. Может, и на волю выпустили — откуда и привезли.

Я сжимаю зубы так, что сводит челюсть. И злюсь — не на животное. На идиота, который его выпустил.

— А Аверинцев? Он появлялся? Надо позвонить ментам, написать заявление. У меня есть один знакомый генерал, и…

— Всё нормально, — перебивает она меня, спокойно, но так, что я сразу замолкаю. — Его уже задержали.

— Хм. Быстро, — подозрительно отзываюсь. Как бы не выпустили по-тихому.

— Отель мы не открыли. Он всё ещё в простое, гости разъехались по домам. В остальном… всё спокойно.

«Всё спокойно».

Это не относится к ней. Знаю, какой тайфун у неё внутри. Это не спокойствие — это заморозка. Отложенная буря.

— Арин… — говорю вполголоса. Всё. Пути назад нет. — Мои последние слова…

Я так думал, что последние. В тот момент мне казалось, что всё — смерть уже точит свою косу. Что Маша останется одна. И что лучше пусть она будет с родной матерью, чем с бабушкой. Я сказал это не от благородства — от страха. От того, что впервые по-настоящему понял, как легко можно не успеть.

— Я знаю, — вдруг перебивает она.

И впервые за весь разговор поднимает на меня свои карие глаза. В них нет слёз — но есть выжженная усталость и что-то острое, опасное, как лезвие.

— И я не хочу это обсуждать прямо сейчас. Я всё ещё ужасно горю мыслью наорать на тебя, дать пощёчину, отсудить Машу и уехать с девочками далеко и надолго, но… — она делает короткую паузу, будто удерживает себя за горло. — Этот разговор мы отложим до момента твоей выписки. Лежачих не бью.

Я стискиваю зубы — от злости на самого себя. Потому что понимаю: теперь могу потерять не только Машу, но и Настю. И Арину — окончательно.

Без этой правды мы бы, наверное, снова могли сблизиться. У нас ведь получалось. На коротких отрезках — получалось. А потом бы я снова завоевал её сердце… если бы не разрушил всё своими же руками.

Но опять ничего не выходит.

— Только скажи… — начинает она, голос предательски дрожит. — Той суррогатной матерью была ведь не моя сестра?

От одного воспоминания о Лене меня всего корёжит. Внутри поднимается глухая, вязкая ярость, будто кто-то снова лезет грязными руками туда, где болит сильнее всего. Стискиваю кулаки до белых костяшек, до хруста суставов — так, что боль в пальцах становится почти спасением, отвлекает от того, что давит в груди.

— Я несколько раз говорил тебе, что ненавижу её всей душой, — чеканю, стараясь не взорваться. Сколько раз я пытался объясниться? Сколько раз слышал упрямое «не верю»? Я не изменял Арине. Никогда. Эта дура залезла мне в постель, пока я спал — в этом я уверен. — Это была другая женщина. Абсолютно нам незнакомая.

Её плечи медленно опускаются, и она выдыхает — тихо, почти неслышно. Как будто услышать именно это для неё было важнее всего остального.

— Арин… — начинаю я, и собственное имя её в моём голосе звучит как просьба. — Прежде чем ты решишь что-то для себя, я могу всё объяснить. Да, я был эгоистом. Эгоистом, который потерял тебя, смысл жизни и чуть не утонул. Был не в себе. Но я ни на секунду не жалею о том, что Маша появилась на свет. Лишь раскаиваюсь в том, что не рассказал тебе о ней сразу.

Арина медленно встаёт со стула. Ни слова. Ни упрёка, ни крика — только эта страшная тишина, в которой слышно, как тикают часы на стене.

— Поправляйся, — это всё, что она отвечает на мои слова.

Она делает шаг к двери, не оборачиваясь.

— Я приведу девочек вечером. Ты пока поешь. Они очень старались.

И, больше ничего не сказав, выходит из палаты, оставляя меня наедине с изъедающими мыслями.