«Маша — твоя дочь».

И что ты хотел этим сказать? Прощался, отдавая её в мои руки?

Идиот. Рано ещё с жизнью прощаться. Так ведь? Да?

Смотрю на свои трясущиеся пальцы и не могу удержать дрожь во всём теле. Кажется, даже железная скамья подо мной повторяет эту тряску, отзывается холодом в спине. Ладони липкие, ногти впиваются в кожу — а мне всё равно, лишь бы чувствовать хоть что-то, кроме этого ужаса внутри.

Сколько прошло с момента, как он лежит в палате? Не помню. Не считала. Сижу, как в тумане. Происходящие события и пережитые эмоции с каждым часом словно стираются — будто мозг выкидывает их из головы, пытаясь защититься.

Теперь всё произошедшее кажется дурным сном. Я плохо помню, как появилась Катя. Плохо помню, что она делала. Нужно было успокаивать плачущих девочек и сдерживать Машу, которая так рвалась к отцу, что пришлось уносить её в первый попавшийся номер — и разрушаться от её детского, надрывного плача, от того, как она билась у меня на руках и звала папу.

Не помню, как приехала скорая вместе с полицией. Но их спасительная сирена до сих пор звучит в ушах — визгливо, давяще, будто она застряла где-то внутри черепа.

Когда подъехала служба по диким животным, я и вовсе пропустила: всё смешалось. Я только мысленно молилась, чтобы Август продержался до больницы. Просто продержался. Просто не ушёл, не растворился у меня на глазах.

Смог. Благодаря помощи. Но сейчас он в тяжёлом состоянии.

Часов десять прошло?.. Может, больше. Может, меньше. Время здесь какое-то вязкое, тянется.

За окном уже ночь, а я всё сижу у дверей его палаты. Лампы в коридоре бьют белым светом — слишком ярким для такой темноты внутри. Сижу и жду, вцепившись взглядом в дверь, как будто могу приказать ей открыться. В надежде, что сейчас мимо пройдёт врач и скажет: «Его жизни ничего не угрожает».

Да только… угрозы есть. Когти медведя прошлись прямо по его спине — жестоко, глубоко. Настолько, что шрамы останутся. Да пусть хоть вся спина будет в них, лишь бы очнулся. Лишь бы открыл глаза.

— Арина Михайловна, — доносится до меня знакомый голос.

Поднимаю голову — с трудом, шея затекла. Вижу лечащего врача Августа. Сил подпрыгнуть нет, остаюсь сидеть на месте. А внутри уже всё вспыхивает надеждой — отчаянной и почти болезненной.

— Вам бы домой… Сколько можно тут сидеть?

— Я подожду.

Вот когда скажут… когда он откроет глаза… тогда гляну на него одним глазком — и поеду в гостиницу. К девочкам, которые сейчас с Катей, её дочкой и Альбертом. После произошедшего мало кто захотел возвращаться в отель. Хоть опасности уже нет, и напичканного транквилизаторами медведя забрали, страх так быстро не испарился.

— У вас дети есть?

Киваю.

— Вот к ним и езжайте. Чего здесь стулья нам просиживать? Пострадавший всё ещё без сознания. А следователь вас завтра, скорее всего, опросит.

Точно. Следователь. Нужно же рассказать, кто это сделал.

— Вот его и подожду…

— Лучше позвоните его родственникам. Попросите привезти документы. Он до сих пор не оформлен.

— Уже позвонили, — сглатываю. Голос садится, будто я день орала. — Кажется.

— М-да… женщин не переубедить, — качает головой. — Любимый, что ли?

— Бывший муж, — отвечаю глухо, почти себе под нос.

— О как, — его что-то удивляет. — Ладно уж. Сидите. Раз больше делать нечего.

И уходит — так и не дав мне никакой конкретной информации о Пятницком. Всё, что я знаю: ему сделали переливание и зашили. Больше ничего. Ни «стабилен», ни «опасности нет», ни «пока держится». Ничего. Только дверь, только коридор, только ожидание.

Продолжаю сидеть на холодных металлических стульях. Откидываюсь на спинку и смотрю в одну точку. Мыслей нет. Белое полотно. Только напряжённая пустота и пульс в висках.

Не знаю, сколько ещё проходит времени, но перед глазами вдруг мельтешение — тень останавливается рядом.

— Архипова Арина Михайловна? Сотрудница отеля?

Опять киваю.

— Я следователь по вашему делу. Пономарёв Евгений Викторович.

Вот и дождалась…

Он садится рядом, достаёт бумаги. Дальше — допрос. Вопросы, ответы, сухие формулировки, даты, фамилии. Я будто жую стекло: еле перевариваю информацию, но отвечаю. И упрямо, чётко чеканю, кто во всём этом виноват — снова и снова, чтобы это не размылось, не ускользнуло, не стало «несчастным случаем».

Когда он заканчивает и уходит от меня, я долго кручу телефон в руках. Экран тухнет, снова загорается, снова тухнет. Пальцы не слушаются, сердце колотится, будто сейчас случится ещё что-то — хуже.

И всё-таки решаюсь.

Набираю Артура.

— Я хочу поговорить, — выпаливаю, стоит только гудкам оборваться. — Приезжай в больницу. Ты ведь недалеко, да?

— Угадала, — отзывается на другом конце провода. — О чём хочешь поговорить?

— О нас… — шепчу. Тут же хочется засунуть язык обратно в горло и сделать вид, что ничего не сказала.

— Хочешь сдаться?

— Хочу.

— Правильное решение, дорогуша.

Он отключается. Смотрю на входную дверь в ожидании.

Я знаю, что он придёт.

Жду, сходя с ума в этой тишине и тиканье часов. Словно каждую секунду кто-то нарочно отбивает по нервам: раз — ещё жив, два — ещё не очнулся, три — ещё неизвестно, чем всё закончится.

Хоть бы поскорее наступило завтра… хоть бы Август очнулся.

Смотрю на входную дверь — и она наконец открывается. Артур приехал за какие-то десять минут. Значит, и правда был неподалёку.

Выпрямляюсь, заставляю себя собрать лицо, дыхание, мысли. Беру себя в руки и строю перед собой невидимую стену — тонкую, дрожащую, но всё равно стену.

— Доволен?

— Честно? Да.

Бесит, ублюдок. Как можно быть таким бесчувственным после того, что натворил?

— Из-за тебя люди пострадали.

— Из-за меня? — он тычет в себя пальцем, смотрит сверху вниз со всем своим превосходством. — Это не я ходил по территории отеля и нападал на людей.

— Но ведь это устроил всё ты.

— Что ты хочешь от меня услышать? — лениво, почти снисходительно. — Твой муженёк сам виноват. Вёл себя слишком безрассудно, махал кулаками. Я к себе такого отношения не потерплю. И не думай, что всё это закончилось. Как только он очнётся — мало ли что может произойти. Отель сгорит… дочка потеряется. Дети — они такие: моргнул, и убежали. Потерялись.

Кулаки сжимаются сами собой, до злости, до боли в костяшках. В горле встаёт горячий ком.

Какой же ты мерзкий тип.

— И почему я раньше не замечала, что ты такой… — шепчу. — Ещё думала, что ты помогаешь мне…

— Ариш, я же получаю всё, что хочу, — усмехается он, будто рассказывает о любимом хобби. — Любыми путями. Помнишь Илью, который не хотел продавать мне завод? В аварию случайно попал. Зато потом так деньги нужны были после сломанного позвоночника, что завод оказался у меня. А Светлана Руслановна — бедная старушка, которая после смерти мужа переписала на меня весь свой бизнес? Благотворительность? Херня собачья, — скалится.

Я помню. Помню все эти моменты работы — да. Но… не думала, что они связаны. Не думала, что подстроены. Это выглядело как обычные жизненные обстоятельства: везение, совпадения, договорённости. Грязное, но всё-таки «так сложилось».

А сейчас от его слов будто чем-то липким по коже проводят.

— Просто вывез её внука в лес, — продолжает он ровно, будто перечисляет покупки. — А теперь вы. И твой муж, который до ужаса меня бесит. И поверь, на медвежонке я не остановлюсь. Заставлю Пятницкого пожалеть о том, что он сделал с моим лицом. И да… одним сексом тут уже не отделаешься, дорогуша.

Я тяжело вздыхаю. Медленно откидываюсь на спинку кресла, будто у меня закончились силы держать спину прямо. И — впервые за этот день — выдыхаю с облегчением. Настоящим.

— Господин следователь… вы же это слышали?

Мой вопрос вызывает у Аверинцева мгновенное удивление — он даже замирает на долю секунды. А у меня внутри разливается спасительное, горячее облегчение.

Евгений Викторович выходит из-за угла с диктофоном в руке.

— Да. Спасибо, Арина Михайловна, за сотрудничество. Всё зафиксировано, и у меня достаточно доказательств, чтобы арестовать подозреваемого.

Я никогда не думала, что окажусь в подобной ситуации. Прямо как в фильме — только здесь не выключишь экран, не сделаешь паузу и не убежишь на кухню, чтобы отдышаться.

Двери в коридор распахиваются, впуская в тихое больничное пространство нескольких полицейских. Холодный металл наручников звякает слишком громко. С заученной фразой ему заламывают руки за спиной.

Артур теряется. На секунду — всего на секунду — с него слетает самообладание. Потом он снова натягивает усмешку, кривую, злую.

— Вот, значит, как… на разговор меня выводила, — шипит он сквозь зубы. — Крысы. Не иначе.

Его ведут к выходу, но он не собирается уходить молча. Он выворачивает голову, впивается взглядом в меня, как крючком.

— Сама напросилась, дорогуша. Я выйду завтра же — и тогда мы поговорим уже наедине.

Слова повисают в воздухе, как угроза.

Его только сильнее утаскивают на улицу.

И снова в коридоре разливается спасительная тишина — вязкая, больничная, с запахами медикаментов. Наконец-то можно расслабиться. Я так и делаю: обмякаю на стуле, будто из меня вынули кости.

Плечи падают, пальцы разжимаются сами собой, а в груди остаётся одно — пустое, гудящее эхо. Слишком много всего за один день.

Ко мне снова подходит следователь.

— Не беспокойтесь. Он наговорил на много лет вперёд. Боюсь, если копнём глубже, там и дерьма будет по горло.

— Будет, — уверенно заявляю.

И отчего-то не беспокоюсь. Даже не дрожит внутри, как раньше. Я знаю: это была последняя выходка Артура. Он уже проиграл. Окончательно.

Только это никак не ускорит выздоровление Августа.

От этой мысли возвращается тяжесть — камнем в солнечное сплетение. Хоть кого сажай, хоть кого арестовывай, хоть тысячу раз говори «опасности нет» — дверь палаты от этого не откроется, и Август не выйдет сам, живой, злой, упрямый, как всегда.

Следователь сочувственно хлопает меня по плечу, говорит, что ещё свяжется со мной, и уходит, снова оставляя одну. Наедине с тиканьем часов, с белым светом ламп и с собственными мыслями, которые то проваливаются в пустоту, то возвращаются внезапным ударом.

Смотрю на время и понимаю, что уже поздно. Как бы я ни хотела остаться здесь, нужно ехать: успокоить малышек, уложить их спать. Они-то не виноваты.

С трудом поднимаюсь со скамьи, потягиваюсь на месте, мычу от задеревеневшего тела. Кажется, я вросла в этот стул, и теперь каждая мышца протестует. Делаю шаг, второй — и только собираюсь идти к выходу, как многострадальные двери распахиваются с громким хлопком.

И на пороге появляется…

Бывшая свекровь. При виде неё на секунду действительно будто вырастают крылья. В груди вспыхивает облегчение — почти детское: «сейчас станет легче». Мы всегда хорошо ладили. Я любила её, как маму, которая рано умерла. И совесть меня сжирала, когда мы с Августом развелись — не только перед ним, но и перед ней тоже.

Она всё такая же, даже почти не постарела. Но она всегда ухаживала за собой, наводила красоту. Результат её времени и денег.

— Здравствуйте, Любовь…

Не успеваю договорить.

Её лицо искажается — не тревогой, не усталостью, не страхом. Ненавистью. Чистой, перекошенной, ненормальной. Она резко замахивается сумкой и чуть ли не бьёт меня ею, заставляя отступить на шаг.

— Ты после того, что сделала, как вообще смеешь приходить к моему сыну?

Чего?..

Я моргаю, пытаюсь понять, не ослышалась ли. Но её глаза горят злым огнём.

Будто это я изменила Августу с его братом, а не он мне…

— Родила, оставила ребёнка отцу, бросила Машу и сбежала! А теперь приехала сюда беспокоиться? Или о дочке вспомнила?! — внезапно взрывается она, и голос её разносится по всему коридору.

Да о чём она вообще говорит?..

Слова не складываются в смысл. У меня в голове всё гремит: «родила», «бросила», «вашего ребёнка», «сбежала».

А она делает шаг ближе, и неожиданно, с таким презрением, показывает дулю.

— Вот тебе, а не дочка. Заруби себе на носу!