А потом моя жизнь словно останавливается, все происходит очень медленно и очень болезненно. Искаженное мучениями лицо Агнесс, ее попытка ухватиться за лавку и остаться сидеть, неудача и падение на траву…

Уверен, прошло совсем немного, едва ли минута, скорее всего секунд тридцать — сорок, а по моим внутренним ощущениям — целая вечность. И, главное, никто не реагирует, никто не видит, не замечает.

Вздрагиваю и возвращаю себе способность двигаться. Я как будто упал там же, рядом с Агнесс, но одновременно и восстал здесь, на трибуне. И я обязан не сидеть в ужасе, ожидая чужой помощи, я обязан сам оказать помощь.

Перепрыгиваю через низкое ограждение и уже через несколько секунд оказываюсь рядом с Агнесс. Такое ощущение, что зрители и судьи только сейчас замечают, что с одной из участниц произошло что — то из ряда вон, ведь они в первую очередь возмутились моему поведению, и только во вторую и только после этого они начинают осознавать, что что — то произошло раньше.

Тихий ропот и перешептывания постепенно превращаются в громкий гомон. Многие участницы упорно продолжают вышивать, часть не выдерживают, откладывают свое дело и смотрят на нас с Агнесс в недоумении. И лишь ее ближайшая соседка подбегает ко мне в попытке помочь.

— Это было странно, она укололась, громко вскрикнула, я потому обратила внимание, а потом она упала, — испуганно тараторит она. — Это не похоже на обычную боязнь крови, совсем не похоже.

— Я сам знаю, что не похоже! — огрызаюсь на девушку, но ведь она не виновата. — Прости, нам нужен, лекарь, нам срочно нужен лекарь.

— Да — да, сейчас.

Девица отворачивается, пытается высмотреть кого — то в толпе, что — то кричит, кажется, пытается вразумить зрителей и судей, объяснить им, что произошло происшествие, и что кто-то из них, вполне возможно, в нем виноват.

Я плохо слежу за тем, что происходит извне, кажется, девице не очень хотят верить, но она молодец, не сдается, даже предположила, что игла была пропитана чем — то.

На этом моменте поднимается ужасный визг, остальные участницы откидывают свои вышивки и сами отскакивают от них, как от ядовитых змей. Я не знаю, в словах девицы есть логика, ведь никто не теряет сознание от обычного укола чистой иглой. Но думать мне очень сложно, можно сказать, эта функция мозга в данный момент наполовину атрофирована, до того мне больно и страшно, что меня больше ни на что не хватает.

Я прижимаю к себе Агнесс и молюсь, отчаянно молюсь Магии, Пресветлой Богине и всем известным и неизвестным высшим сущностям. Я почти не слышу биение сердца Агнесс, и мне ужасно страшно. Я словно попал в свой самый сильный кошмар наяву и, кажется, он никогда не закончится.

Я все лихорадочно считаю и считаю удары сердца Агнесс, сильнее прижимаю ее к себе, как будто это способно помочь привести в чувство и заставить ее пульс работать активнее, работать правильно, работать не так, как будто он вот — вот остановится. Ведь если он остановится, вместе с ним остановится и все остальное, потому что, если Агнесс не придет в себя, для меня наступит конец света, никак иначе.

Кажется, меня кто — то трогает за плечо, но я лишь стряхиваю чужую руку в раздражении. В моей голове одна мысль, в сердце одно желание, и все мои органы чувств сосредоточены лишь вокруг Агнесс.