Запах Изольды прилип к Бастиану, как духи, и это сводило его с ума.

Инстинкт взял верх, когда он увидел, как она перепрыгивает через забор пастбища, и у него не было времени обдумать то, на что она так очевидно указала — что она бежала к звуку визжащих коз, а не от них, — прежде чем он сбил её с ног в снег. Он также не был готов к тому, как она с такой лёгкостью перевернула его на спину, удерживая его там своей рукой на его горле. Похоже, что без ножа у её горла Изольда легко сравнилась с ним в силе.

Всё время, когда их тела соприкасались, не могло составлять больше минуты, и всё же Бастиан мог купаться в её запахе — так сильно он держался. Она пахла снегом, цитрусами и маленькими белыми цветами, которые его мать всегда держала в вазе на столе — ландышами, кажется так они назывались.

И теперь его одежда пахла ею, как и ладони его рук там, где он сжимал её талию. Запах поднимался из ямочки на его ключице, куда она положила свою руку.

Так же было и после той первой ночи в его кузнице, только хуже, потому что её возбуждение усиливало интенсивность её запаха. Он не мог выкинуть его из носа несколько дней, и он, блядь, не мог этого выносить.

Не помогало и то, что от каждого вдоха этого запаха его член твердел в штанах. Отчасти это было связано с воспоминаниями — о её гибком теле, извивающемся под ним, о том как её ногти царапали по затылку, о том, как её горячий рот коснулся его горла, прежде чем она спросила, может ли она подкрепиться. В тот момент, его мысли полностью затуманенные тем, как она, блядь, пахла, он чуть не сказал «да». Он хотел, чтобы она напилась из него.

И снова он винил в этом этот проклятый запах. Он винил в том, что не мог перестать слышать, как она говорит слово «блядь» — и представлять другие сценарии, в которых он мог бы спровоцировать её сказать это, — тоже из-за её запаха.

Если бы в той части леса, которую он обыскивал ранее, и был какой-либо признак чудовища, у Бастиана не было ни единого шанса его уловить. Было слишком темно, чтобы он мог что-либо ясно разглядеть между деревьями, и хотя его уши работали прекрасно, его нос был совершенно бесполезен.

Бастиан не мог убраться от неё достаточно быстро. Одно дело, когда она стояла в пяти шагах, с подветренной стороны, и ему приходилось бороться лишь с дурманящим запахом, прилипшим к его одежде.

А затем он разозлил её этим замечанием о том, что люди — еда, и она сократила расстояние между ними быстрее, чем Бастиан когда-либо видел, чтобы кто-то двигался. Она заскрежетала смертоносными клыками у его лица, и этот запах накрыл его с её приближением. Он едва мог думать сквозь него.

Однако его мозг был не настолько затуманен, чтобы он пропустил вспышку боли в её ледяных голубых глазах. Она появилась и исчезла между одним морганием и следующим, скрытая за холодной стеной гнева, но Бастиан видел её.

Это, больше чем что-либо ещё, убедило его, что Изольда не была чудовищем Бладхейвена.

Это также потрясло его до чёртиков.

С самого детства его учили, что вампиры — бессмертные, кровожадные существа, не испытывающие угрызений совести по поводу людей, которыми они питались. До Кровавого пакта они питались волками — выслеживали их и выпивали до смерти.

Очевидно, что вампирам действительно нравился вкус волчьей крови. Реакция Изольды той ночью, когда она порезала его его же ножом — как у неё раздулись ноздри, её зрачки расширились, а клыки выскользнули — сделала это достаточно ясным.

Но Бастиан, как ему ни ненавистно было это признавать, не совсем принимал идею о том, что у неё нет души.

Это не значило, что он не ненавидел её так же сильно, как она ненавидела его. Она была злобной, презрительной и высокомерной, и её раздражающий, блядь, запах пропитывал всё, к чему она прикасалась. Хуже всего было то, что она была вампиром, и Бастиан совершенно не хотел иметь с ней ничего общего.

К несчастью, он подозревал, что увидит ещё много Изольды Рено. Она казалась из тех, кто всегда суёт свой нос куда-нибудь не туда.

Но сейчас он понятия не имел, что делать дальше. У Изольды, похоже, не было лучшего представления о том, кем могло быть чудовище Бладхейвена, чем у него, и он остался без двух хороших рубашек, вынужденный сжечь их в тщетной попытке избавиться от её запаха.