– Нет, – выдавила я.
Все это было просто ночным кошмаром.
– Ты неплохо справилась, – сказал Эзнур, словно я только что закончила нодтактское задание, словно он все еще мне приказывал. Когда он подошел, его тень проглотила меня целиком.
– К-как… – Я же видела, как его повесили.
Почему он был жив?
Почему он был с Хулеем?
– Эзнур работал на меня много лет, – сказал барон. – Он был ключевой фигурой в успехе реформистов.
– Но… Пятерка, – сказала я. Это Эзнур арестовал Дэка в Кровавый Пятдень.
– У меня не было выбора, – хмуро сказал Эзнур. – Хулей в ту ночь должен был стать руководителем движения, но из-за тебя нам пришлось отложить это на четыре года. Эсмаи шпионила для ставов, но аккуратно скрывала от них многие вещи. Когда ты сказала отцу, что Эсмаи – актриса, он сложил два и два. Передал руководству, что реформисты прячутся среди нелегальной театральной труппы. Когда я услышал про налет, его уже было не предотвратить.
Я потрясла головой. Не могло такого быть.
– Кровавый Пятдень – это твоя вина, Фирин.
Ты нодтакт.
Сколько же грехов может человек совершить, сам о том не зная?
– Почему ты не сказал мне? – спросила я, дрожа. – Почему не шантажировал этим, чтобы заставить работать на вас?
Эзнур улыбнулся:
– Да тебе и вины за арест Дэка Нимсаирта хватило. Ты же на следующий день согласилась присоединиться к нам, помнишь?
– Но ты годами заставлял меня шпионить на него. – Я прожгла Хулея взглядом.
– Нет, – ответил барон, – мы скармливали тебе информацию.
Быть такого не могло. Все те разы, когда я следила за Хулеем, ужины со спонсорами, встречи с Диоси, спектакли и…
Я чуть не упала.
У Эзнура было лицо Хейнри Диоси.
Красивая иллюзия улыбнулась узнаваемой кривой усмешкой, и я врезалась в стол, звеня зеркалами.
– Диоси никогда не существовало, Фирин, – сказал он.
– Мы давали тебе услышать то, что ты должна была услышать, – объяснил Хулей. – Понимаешь, я знал, что рабочие Луисонна рано или поздно нападут на ставов. Я уже видел в Кунсии, что бывает, когда бедняки приходят к власти. Там заводские рабочие свергли монархию, убили каждого, в ком была хоть капля королевской крови, все семьи, что были при деньгах. Луисоннские рабочие ничем не отличаются. Они не хотят равенства, они хотят мести. Я знал, что, если мы хотим избежать очередного бардака, надо взять реформистов под контроль. К сожалению, после Кровавого Пятдня их было очень сложно организовать, потому что ставы не сводили с меня глаз.
– Так что мы тебя использовали, – сказал Эзнур. – С самой твоей поимки было ясно, что верна ставам ты не будешь. Я проверял тебя, подкидывая тебе информацию о реформистах, и каждый раз ты врала Скавке, чтобы защитить их. Так что я приставил тебя следить за Хулеем.
Воспоминания нахлынули волной вспышек. Ночи в полной изоляции. Блеск ножей. Жгущая руки веревка, из которой я не могу выпутаться. Эзнур позволил Скавке выпытывать из меня информацию о реформистах – не потому, что ему нужна была эта информация, а чтобы проверить, смогут ли меня сломать.
– Твои ложные доклады о его действиях помогли нам избежать подозрений других нодтактов, – продолжил Эзнур.
Вот почему я не ожидала восстания, почему не знала, что Хулей с реформистами, пока он не выступил новым президентом посреди революции. Они обдурили меня, как пешку в какой-то омерзительной игре.
– Когда мы свергли ставов, то думали, тебя уже и след простыл. – Хулей сложил руки, словно говорил на простом деловом совещании. – Только в «Соленой Короне» я осознал, что ты скрывалась у нас под носом. Выбрать лицо Диоси было умно, но я сразу понял, что это не Эзнур, а когда ты завела разговор о «Куне и Инсее», я понял, где тебя найти.
Мое горло перехватило и сжимало нечеловеческой силой.
– Вота сегодня умрет, – как бы между прочим повторил Хулей. – Раз теперь Бреган знает, кто ты, в секрете тебя держать не удастся. Но тебе умирать не обязательно. Завтра утром «Вестник» объявит, что я поймал нодтакта в своем же театре, что ты была одной из приспешников Тома Дрейфи, что он работает со ставами, лишь бы свергнуть меня. После этого, если захочешь, можешь выбрать новую личность и помочь мне привести Луисонн к свободе.
Я чуть не расхохоталась. Хулей не хотел свободы. Он хотел власти.
– А я-то что выигрываю? – язвительно поинтересовалась я. – Ну, кроме моей жизни.
– Все на свете. – Хулей широко улыбнулся. – Ты предала реформистов в Кровавый Пятдень. Была соучастницей в бесчисленном количестве их арестов и казней, в том числе отца Брегана. Ты этого уже не исправишь. Воту уже не спасти. Но, – он вскинул палец, – если будешь работать со мной и выберешь новое лицо, сможешь сколько душе угодно играть с «Игроками» или даже в «Рояле». Можешь снова стать любимицей города, даже заново охомутать Брегана. Ты же этого хотела, нет? Стереть свое прошлое?
Грудь давило так сильно, что я удивилась, как мои ребра до сих пор не треснули. С самого восстания я ужом вертелась, пытаясь избавиться от прошлого, надеясь, что тогда мне наконец-то найдется место в мире Брегана, что я стану его достойна. Мне так сильно хотелось получить знак, что я заслуживала того, о чем мечтала. Но поиски искупления лишь посадили меня на очередной поводок.
Когда я была ребенком, отец меня предупреждал: нет такого мира, в котором я буду в безопасности. Люди будут пытаться меня убить. Предать. Использовать.
Я так устала, что мной пользуются.
Еще сильнее устала оттого, что сама потом оказываюсь в этом виновата.
Пусть мир меня не прощает, пусть не понимает, может, мне не суждено было жить в спокойствии, но я отказывалась и дальше стыдиться метки, о которой не просила. Может, прошлое не надо было стирать. Может, пришло время его принять.
И стать той, кем отец меня растил.
– Вы правы. – Я подняла лицо. – Воте надо умереть. Но если мы собираемся убедительно ее убить, вам нужно другое тело. Повесите его на мосту с черным мешком на голове, как после восстания. Пусть будет символично. И быстро. Оденете тело в… это. – Я показала на полосатое платье Инсеи.
Хулей пошевелился первым:
– Да, я дам указания.
Только один из карманов Эзнура топорщился в форме пистолета. Наручников у него, похоже, не было, так что я протянула ему руку.
– Надо уходить, – сказала я. – Уже весь храм наверняка пытается понять, что здесь происходит.
Получив кивок от Хулея, Диоси исказился, перевоплотился обратно в комиссара, взял меня под руку. Хулей открыл дверь навстречу шеренге полицейских, и Эзнур подвел меня к мужчине, у которого на погонах было больше звезд, чем у остальных.
– Наручники, – сказал он.
Мужчина полез в карман. Я отшатнулась, словно бы испугавшись, и Эзнур толкнул меня вперед. А мне только того и надо было.
Потайной нож вонзился ему в руку.
Наручники щелкнули в воздухе, и я нырнула за занавеску на двери, ведущей в темный закулисный лабиринт. Эзнур взревел, приказывая остальным найти меня, и загремело множество голосов. Они спотыкались о коробки и куски декораций, не зная спутанной тропинки, которую я выучила наизусть. Я выскочила на сцену. Несколько задержавшихся зрителей все еще топтались в задней части почти пустого зала. Газовые лампы в передней части сцены горели на полную, облизывая огнем стекла. За спиной грохотали шаги. Мне было от них не сбежать, но я и не собиралась.
– Найдите ее! – приказал Эзнур.
Передо мной раскинулся храм: скамьи, на которых умирали реформисты; кухня, где меня приветствовала труппа; кабинет, где меня приняла Мезуя; подвал, где меня обнимал Бреган; крыша, где я обрела свободу. Все ошкуренное, окрашенное, отполированное до блеска.
Полицейские выскочили на сцену.
Я ударила ногой по ближайшей лампе, отправляя ее прямиком в вельветовый занавес. Тот ярко вспыхнул. Полицейские отшатнулись назад. Жар повалил, словно из кузни.
Потом появился Эзнур.
Что-то монстрообразное взревело внутри меня, и следующая лампа полетела прямиком ему в грудь. Масло расплескалось по рубахе. Огонь лизнул серую униформу. Он взвизгнул нечеловеческим голосом и завалился набок, падая в лужу разлитого масла. Другие полицейские били по пламени, но его крики сливались с ядовитым запахом горящей кожи.
Я смотрела, как он пылает.
Его лицо содрогнулось. Сквозь него проступило лицо худого, темноволосого мужчины. Он ловил воздух, глядя на меня, пытаясь удержать маску так долго, как только мог, но знание его настоящей личности, его настоящего лица наполнило меня едкой радостью. Интересно, как выглядел в конце отец под тем черным мешком? Перед тем, как Эзнур и Хулей его убили?
Его иллюзия умерла вместе с ним.
Я пнула третью лампу. Четвертую. Пока вся сцена не утонула в огне. Пока храм не начал осыпаться под натиском дикого пожара, наконец-то достаточно сильного, чтобы обратить мой стыд в пепел.