Тихим утром вокруг Брегана разверзся храм. Деревянная скамья впивалась в бедро, сверху взирал потолок. Небо за отремонтированными витражами еще было темным. Он со вздохом заставил себя сесть. Храм проглотил тихий шелест складываемого одеяла. Уже несколько ночей он спал на скамьях, еще чаще – на полу. Тело ломило. Но он не мог заставить себя вернуться в подвал.
Что бы там Фирин ни прятала, оно гнило и парализовало ее на сцене, но его помощь ей была не нужна. Казалось, он сам ей был особо не нужен. Просто не мог больше находиться так близко к ней, но чувствовать себя так далеко. Ради сохранения собственного рассудка.
Из кухни донеслись тихие голоса. Бреган встал, потянулся, надел кепку. Ему было твердо приказано прийти на сегодняшний митинг в качестве актера, а не полицейского, но он все равно хотел подойти туда пораньше, обсудить меры безопасности с комиссаром. Оружие Дрейфи было под замком в штабе, но самого политика они так и не нашли, да и сочувствующих у него было немало.
На кухне Тэз колдовал над плитой. Лука и Жак склонились над горой бумаг на столе. Стоило Брегану войти, как дирижера тут же и след простыл, только зашелестело пальто.
– Лука все еще злится? – спросил Бреган, направляясь к корыту. Теперь, когда планы Дрейфи были доказаны, он надеялся на смену отношения.
Пар туманом клубился над водой.
Тэз вздохнул:
– Мезуя обещала, что мы больше не полезем в политику.
– Ну, наивно было думать…
Тэз поднял руку:
– Знаю, Бреган. Мы все в курсе, что мы за это получаем. На одни мои запасы посмотри. – Он покосился на выстроенные вдоль стены ящики, ломящиеся от картошки и кабачков из Гвинитаида.
– Да не только в деньгах дело, – пробормотал Бреган, умывая лицо.
Обжигающая вода разогнала часть тумана в его голове. Он вытер руки насухо.
– И тем не менее деньги текут рекой, – сказал Жак, хмурясь на бухгалтерские бумаги. – И президент явно выиграл на том, что открыл зал для бедняков.
Романтичная статья Фирин сделала их любимцами публики – живым примером, что для низших классов теперь возможно все. Когда Хулей объявил эксклюзивную продажу билетов для бывшего рабочего класса, очередь выстроилась длиной в несколько кварталов. В выходные «Рояль» дал премьеру «Пиратской вдовы», но говорили, что зал был наполовину пуст. Зрители и спонсоры копили на «Куна и Инсею».
– Мы уже полностью распроданы, – холодно сказал Жак. – Мезуя хочет добавить еще сеансов в расписание.
– А это плохо? – спросил Бреган, надевая куртку.
После статьи, обличающей планы Дрейфи по захвату, напряжение между ними с Жаком покрылось льдом. Когда Бреган спросил его, знал ли тот что-то, Жак даже не удостоил его ответом. Сложно было винить его – или кого угодно – за желание сделать президентом рабочего. Да даже за негатив к Хулею их винить было сложно. Барон в упор не видел проблем классов. Его пришлось долго донимать, чтобы он открыл двери рабочим, и он до сих пор не понимал, почему обвинение рабочих в перестрелке на митинге Дрейфи, нечаянно выдвинутое «Вестником», вредило их позиции против классовой дискриминации. Но Хулей был лучше возвращения к ставам, а выбор сейчас стоял именно такой.
– Я пойду на митинг, – сказал Бреган. – Передадите Воте, что я там?
– Вы так и не разговариваете? – Тэз привалился к теплой плите. – С тех пор как вы поругались, она и играет хуже, знаешь.
– Мы не ругались. – Чтобы ругаться, надо разговаривать. И вообще, он был не виноват в том, что Фирин растеряла свое актерское мастерство. Она заперла все эмоции в железной коробке, и ключ был только у нее. – Я сделал все, что мог, чтобы до нее достучаться, но она меня не впускает.
– Сложно ее винить. – Жак провел пальцем по строчке вычислений.
– Это еще что значит?
Жак посмотрел на него сквозь круглые очки.
– Брег, мы знаем, что ты желаешь только хорошего, но ты бываешь таким… упрямым.
У Брегана вырвался колючий смешок. Упрямой тут была Фирин, а никак не он.
– Увидимся на митинге, – сказал он, уходя, пока они не успели начать спорить.
Холодный воздух ударил Брегана по лицу, прогоняя остатки сна. Он любил труппу. Они были его семьей. Но порой жить в замкнутом пространстве с десятком людей, которые считали, будто знают о нем все, было словно застрять на проклятом святыми корабле посреди моря.
– Подбородок вверх, – сказала Найф.
Я подчинилась. Пока она трудилась над моими глазами с подводкой, я смотрела на потолок кухни и прогоняла в голове основные части своей речи. Хулей видел потенциал «Тайных Игроков». Как и в случае с реформистами, его поддержка помогла театру процветать. Хулей был кандидатом, демонстрирующим заботу о рабочем классе, и я была живым тому доказательством. Все это было – технически – правдой.
– Все, – сказала Найф.
Я поморгала слезящимися глазами.
– Иакиррская тушь лучше всех.
Когда картинка в глазах стала четче, хитрая улыбка осветила все ее лицо.
– Вот наряд, который тебе прислал президент, – сказала Шури, входя с ярко-красным костюмом в кунсиийском стиле, перекинутым через руку.
Соскочив со скамьи, Найф провела пальцами по ткани:
– Святые, какой шик.
– Брегана не нашла? – спросила я Шури.
– Нет. Жак сказал, он ушел рано утром.
– Ушел? – переспросила Найф. – Но его костюм здесь.
Я отвернулась от любопытного взгляда Шури. Когда я проснулась этим утром, комната вновь была пуста. После нашего последнего спора Бреган явно дал понять, что не хочет иметь со мной больше общего, чем сугубо необходимо. Винить я его тут не могла, но и поделать ничего тоже.
Когда пройдут выборы и «Кун и Инсея», труппа будет богата, политические терки закончатся, а я смогу разобраться со своим шрамом. В конце этого пути ждала безопасность. Для всех нас. Просто надо было с него не сворачивать.
Но сегодня наши натянутые отношения были помехой. Публика ожидала романтичной сказки, а не разбитых сердец. Надо было поговорить с ним, прежде чем выходить на подиум к президенту.
– Наверняка пошел проверять меры безопасности, – сказала я, вставая. – Возьмем его костюм с собой.
Я забрала красный костюм у Шури, отказалась от предложений помощи обеих женщин, развернулась отмеченной рукой к стене, стащила свитер и нырнула в прилагающуюся к костюму черную рубашку. Шелк охладил кожу. За много лет я научилась мастерски скрывать шрам нодтакта в тенях и волнах волос. И все равно не могла дышать, пока не застегнула все пуговицы.
Когда я надела брюки и пиджак, Найф поправила лацканы:
– Ох, Вота, выглядишь потрясающе.
Я бросила взгляд в стоящее на столе зеркало. Найф подняла мои волосы в кунсиийскую прическу и чуть подкрасила черты лица. Под макияжем не было видно мою родинку. Несмотря на то что иллюзии на мне не было, прямая женщина с острым взглядом, смотрящая на меня из отражения, была кем-то чужим. В горле стоял комок.
Вота-актриса.
Я была так близка ко всему, о чем мечтала. Так почему же мне было так холодно?
Глаза метнулись к двери, чуть заметной за моей спиной в отражении, и на одну безумную секунду мне жутко захотелось, чтобы в нее вошел Бреган. Но я знала, что не войдет.
Когда Найф и Шури переоделись в свои наряды, мы направились к Закоулкам в сопровождении Жака и Финнин. Бо́льшая часть труппы собиралась встретиться на митинге, проявить благодарность за поддержку президента. Найф несла костюм Брегана в чехле на руке.
Прохладное утро теплело. Люди всех классов стекались, словно ручьи, желая посмотреть на президента, что их освободил. За последние несколько дней с улиц исчезли последние следы восстания. О нем напоминали лишь пулевые отверстия, почерневшие стены сгоревших зданий и исчезнувшая из Закоулков статуя императора Дрезнорьпроскаеднова.
Пока полицейские расчищали для нас путь к подиуму, я изо всех сил старалась не смотреть на мосты над каналом позади, где когда-то болтались повешенные нодтакты. Отвернувшись спиной к воде, я поискала глазами Брегана. Они с комиссаром спрятались за сценой. Бреган размахивал руками, доказывая что-то, на что его начальник особо не реагировал. Когда я подошла, Бреган дернул подбородком, словно хотел отвести взгляд, но не смог. Его глаза очень явно осмотрели контуры подшитого по фигуре костюма. Я подавила желание усмехнуться. Комиссар с поклоном удалился.
– Кажется, все безопасно? – спросила я куда язвительнее, чем собиралась.
Бреган чиркнул ботинком о мостовую.
– Ничего сказать не хочешь? – Я понизила голос.
Он прищурился, глядя на что-то по ту сторону канала.
– Нечего говорить.
– Бреган…
– Ах, Вота, как вы прекрасно выглядите. – Появился Хулей, одетый в черно-желтый полосатый костюм. Издалека он казался простоватым, но вблизи было ясно, что пуговицы на нем из чистого золота. Черный цилиндр жадно впитывал солнечные лучи. – Нимсаирт, ты же не в этом на сцену пойдешь, верно?
– Я принесла его костюм, – сказала я.
– Отлично. – Он сжал наши плечи. – А теперь давайте поговорим о ваших речах. Считаю, пусть Вота пойдет первой. Понимаю, не предупредил заранее, но я хотел бы попросить надавить на то восхитительное интервью, что она нам дала. Вы же оба неплохо импровизируете, так?
– Вы про статью? – Я свою речь строила вокруг Хулея, а не нас.
– Ну да. Люди вас обожают – любовь, триумф, все такое. Дадим им то, чего они хотят, а?
Бреган уставился на свои ботинки.
– Да, конечно, – выдавила я.
– Восхитительно. – Хулей хлопнул в ладоши и отошел к комиссару.
– Мой костюм у Найф? – спросил Бреган. – Пойду переоденусь.
Я преградила ему дорогу:
– Слушай, я понимаю, ты злишься, но…
– Не волнуйся. Я свою роль знаю.
Мои ребра треснули.
– Я не это хотела сказать.
– Разве?
Сжав кулаки, я смотрела ему в спину. Сегодня, сейчас, у нас был шанс навсегда подарить «Игрокам» стабильное будущее, а он вел себя так, словно это я тут эгоистка.
Следующие минуты, а может быть часы, тянулись как лихорадочный сон. Найф поправила мой макияж. Хулей представил меня нескольким бизнесменам, чьи имена я не смогла запомнить. И все это время шум толпы на заднем плане заглушало тиканье часов в моей голове, отсчитывающих секунды до выхода на сцену.
Когда Хулей пригласил нас жестом, я подплыла к нему шагом, давным-давно вышколенным отцом. Стоящий рядом со мной Бреган был сам на себя непохож в дорогом и тесном костюме, подаренном ему Хулеем. Когда мы взошли по ступенькам, я отчасти ожидала, может, он возьмет меня за руку или приобнимет меня за плечи. Ничего из этого он не сделал. Но нам все еще нужно было выиграть любовь публики, так что, когда нас стало хорошо видно, я поднялась на цыпочки и поцеловала его в щеку. Океан зрителей взревел. Они-то не видели, как он вздрогнул.
Хулей сказал что-то еще, потом предоставил слово мне.
Снаружи я сияла, как Вота, новая любимица Луисонна.
Внутри я не чувствовала совершенно ничего.
Мои губы изогнулись в улыбке. Я подняла руку. В первом ряду маленькая девочка с двумя каштановыми косичками протянула мне букет, сидя на плечах отца.
При виде нее мое горло сдавило, словно кулаком. Вспомнилась другая маленькая девочка, сидящая перед зеркалом скрестив ноги. Словно тяжелый якорь, во мне осела решительность.
Все это было ради нее.
Я опустилась на колени на краю сцены, взяла у девочки цветы, игриво потянула ее за косичку. Толпа возликовала. Сжимая букетик, я вернулась на подиум. Площадь затихла. Флаги нового Луисонна хлопали на ветру вдали, и тот же ветер играл с прядями моих волос. Маленькая девочка улыбнулась мне во все зубы.
Я сделала глубокий вдох…
И сцена взорвалась облаком огня и деревянных щепок.