Слиток золота казался ледяным на ощупь.
Стоя на коленях на полу, я долго смотрела в тайник, в котором отец хранил наши деньги. Пятьдесят золотых слитков, выданных банком, блестели в толстой кожаной сумке. Столько мы еще ни разу не собирали. Столько торговцы не видели за год, а рабочие – за всю свою жизнь.
Несколько дней тишины и хлопков дверью, а потом раз – и деньги просто сами собой появились под половицами. Я не видела, как он их туда клал. Он мне ничего не сказал. Но взяться такая сумма могла только от барона Хулея.
Отец закончил дело, даже не сказав мне.
Я бросила слиток обратно в сумку. Моя кровь пела. Столько лет обманов и авантюр, и вот наконец у нас было достаточно. Можно было отправляться в Иакирру хоть на следующий день; начать наконец заново. Так почему же утром он опять ушел, ничего не сказав? Почему мы ничего не планировали?
Почему мы все еще были здесь?
Отец что, передумал уезжать?
Я покосилась на рабочее платье, в котором ходила в театр и которое собиралась снова надеть сегодня, чтобы пробраться в квартиру Брегана. Оно молчаливым вопросом взирало на меня с вешалки. Я запихнула половицу на место. Если отцу можно постоянно уходить святые знают куда, ничего не объясняя, то почему мне нельзя?
Час спустя я уже ковыляла по крышам рабочего района. Солнце палило с на редкость синего неба, первый вкус еще не наступившего лета. Я четко следовала указаниям Брегана, и по мере приближения к цели горизонт заслонили огромные пароходы. Я нервно сглотнула, осознав, что это были квартиры при верфи, принадлежащие барону Хулею. Отец Брегана не просто сотрудничал с бароном – он на него работал.
Глубокий вдох. Барон не знал моего настоящего лица. Мне ничего не угрожало.
Я услышала их раньше, чем увидела. Смех Эсмаи сверкал подобно солнечному свету, а в голосе Брегана сквозило добродушное раздражение.
Я спряталась за трубу. Пальцы на кирпиче были влажными, выдавая нервозность, какая обычно посещала меня перед сложной работой. Но это ведь была не работа.
Эсмаи сидела, скрестив ноги, на потрепанном лоскутном одеяле и размахивала в сторону Брегана ботинком. Он закатал грязные брюки по колено, а полурасстегнутая рубашка являла миру множество веснушек. И он был босым. При ярком солнечном свете он казался еще более настоящим, словно ставший реальностью сон.
– Ты не пользуешься акцентом как надо, – сказала Эсмаи.
Бреган закатил глаза. Если бы я с таким возмутительным неуважением отреагировала на отца, то оказалась бы битой и голодной, но Эсмаи лишь вскинула бровь.
– Давай еще раз, – сказала она.
Бреган вздохнул и отодвинулся.
– А теперь позвольте отметить, – зачитал он, выставив указательный палец, – что это я взошел на борт корабля Ужасного Скарнти первее всех. И…
– Ч-то, – перебила его Эсмаи. – И «это я взошел».
Бреган застонал:
– Звучу как какой-то дурак. – Он так-то был прав. Киррцы сильно чеканили согласные, но он так с этим перебарщивал, что превращался в пародию.
Я вышла на свет:
– Дело в ударении.
Они обернулись.
– Вота! – воскликнула Эсмаи.
Бреган с широкой улыбкой встретил меня на краю крыши, помогая перешагнуть, и от его запаха у меня закружилась голова. Солнце играло на его кудрях, словно огонь среди углей. Он не сразу убрал руку с моей талии.
– Ты все-таки пришла.
– Прости, что не получилось сразу, – сказала я.
За его спиной сидевшая на одеяле Эсмаи прищурилась, глядя на нас, и я вспыхнула, выскальзывая из его хватки. Без грима ее глаза казались более впалыми, а кожа бледнее, но улыбка у нее была все такая же искренняя.
– Вота права, Бреган, – отметила она. – Дело и правда в ударении.
– Да нет же, просто слова дурацкие, – уперся он.
Я подавила улыбку:
– Предложение и правда странное, но только потому, что ты не туда ставишь ударение.
«Цепляй их ударением, – ворковал отец резкими, сухими голосами тренеров. – Показывай, на что обратить внимание».
– Да? – Бреган втянул воздух сквозь зубы. – Ну что, Вота. Ты тогда попробуй.
Я замерла. Никто, кроме отца, не становился раньше моим зрителем, и он уж точно не называл это актерством. Но Бреган светился добродушным любопытством, а я хотела учиться, так что я вытерла ладони о юбку. Глубоко вдохнула, как и он, а затем расправила плечи и наморщила нос.
– А теперь позвольте отметить, – сказала я, отбивая каждое т, – что это я взошел на борт корабля Ужасного Скантри первее всех.
Бреган покачал головой, сверкая ямочками. Мои внутренности пустились в странный, незнакомый мне пляс.
– Блестяще! Видишь, как она использовала напыщенность? – рассмеялась Эсмаи.
Не сводя с меня глаз, Бреган попытался зачитать реплику снова, а потом снова. Вместе с матерью они прогнали несколько предложений, затем целых сцен, и после каждой попытки Эсмаи спрашивала моего мнения. Тепло лилось с неба и отражалось от крыши. Минуты становились часами. Они научили меня важности освещения, объяснили, что такое мизансцена, и поделились разными историями об авторе пьесы. И все это время Бреган прожигал меня взглядом, раскаленным солнечным светом, словно я была каким-то чудом.
Такого дня у меня еще ни разу в жизни не было. Простого, понятного. На крышах Луисонна не было движения реформистов. Меня не могли достать там ни ставы, ни отец. Каждый момент был импровизацией, над которой не нужно было думать.
Наконец солнце коснулось края горизонта. Эсмаи поднялась на ноги.
– Пойду ужин готовить. Вота, кажется, ты смогла хоть что-то вбить в его дубовую голову. Завтра на репетиции с Мезуей ей даже не придется меня отчитывать.
– Я могу еще зайти, – сказала я.
Она замерла, на секунду перестав отряхивать простую юбку гвинского покроя.
– А работы у тебя нет?
Сердце забилось сильнее.
– Я шью для портнихи в нашем доме, – соврала я. – Но каждый день я ей ни к чему.
После короткой паузы Эсмаи улыбнулась:
– Тогда конечно. Завтра можешь даже сразу в театр заглянуть. Уверена, Мезуя…
Бреган кашлянул, перебивая, и поймал ее взгляд.
– Я сказал Мезуе, что зайду во втордень, – отметил он. А потом, повернувшись ко мне, добавил: – Но ты же сможешь прийти завтра? Может, останешься поужинать?
Эсмаи окинула сына оценивающим взглядом, и я нервно сцепила пальцы. Может, она не хотела, чтобы я оставалась ужинать? Я ни разу не была за настоящим семейным столом. Никто из папиных образов не умел готовить. Но тут Эсмаи посмотрела на меня и снова просияла. Холодок этого странного мимолетного момента улетучился так быстро, что, может, его и вовсе не было.
– Да, обязательно заходи завтра на ужин. Сделаю рагу. – Направившись к пожарной лестнице, она добавила: – Не задерживайся долго, Брег. – И исчезла за краем крыши.
Бреган схватил меня за талию, и я взвизгнула. Он закружил меня, и мир расплылся цветным вихрем.
– Ты где научилась так играть? – требовательно спросил он.
Мои щеки пылали.
– Нигде.
– То есть ты просто от природы так хороша?
– А я хороша?
– Смеешься, что ли? – Он поставил меня на ноги, уже открывая рот для следующего вопроса.
Я достала из свитера его экземпляр «Куна и Инсеи» и выставила перед собой.
– Вот, возвращаю.
За последние несколько дней я перечитала сценарий сотню раз. В эпической истории было рассказано о таких отношениях, каких я никогда раньше не видела – ни в ночных развлечениях зетов по соседству, ни в сдержанных прикосновениях пар из высшего света, даже в танцах на сцене «Рояля». В каждой черточке чернил пылала любовь. Я сожгла множество часов масла, забываясь в истории о кунсиийской паре и их путешествиях во времени. Снова и снова каждый раз представляя, как это выглядит на сцене.
Я хотела увидеть это представление. Нет, я хотела быть Инсеей.
И если Бреган, тот, кто постоянно видел, как играют Эсмаи и Мезуя, считал, что у меня талант, то, может, у меня даже были все шансы.
– Уверена, что не хочешь оставить у себя подольше? – спросил он.
Я бы оставила ее у себя навсегда, но он явно любил эту пьесу, а я боялась, что ее найдет отец – или став.
– Не нужно. Я запомнила ее наизусть.
– Запомнила… наизусть?
Я осеклась. Это что, было странно?
Он рассмеялся, прижимая меня к груди. Когда я подняла глаза, он прикрыл веки. Уголки губ смягчились. Внезапно мы оказались так близко, что я едва могла четко его разглядеть. Его кудри щекотали лоб. Весь мир замедлился, сжавшись в размерах до моего сбившегося дыхания и его быстрого тихого вздоха. Мы столкнулись носами, и в животе свернулось что-то острое.
– Фирин, – пробормотал он. – Можно тебя поцеловать?
Я замерла. Поцеловать меня?
Бреган был первым, кому я сказала свое имя, первым, с кем я стала проводить время, первый, кого я вообще узнала, – и он хотел поцеловать меня. От кончиков пальцев ног до макушки пронеслась волна головокружения, и, может, я даже покачнулась, потому что его пальцы на моей талии сжались сильнее.
– Прости, – кашлянул он, заливаясь краской. – Если ты не…
Я перебила его, прижавшись к его губам своими.
Поцелуй был нежным, даже любопытным. Я не знала, целовался ли он уже раньше, ожидал ли какого-то опыта от меня. Когда мои ладони легли ему на грудь, его сердце бешено колотилось. Скомкав в пальцах ткань его рубашки, я привстала на цыпочки, чтобы быть ближе, изучить форму его губ своими. На вкус он был как на редкость безоблачный горизонт, как приключение, которое я не прочь была пережить. Его тело расслабилось, подстраиваясь под мое, а пальцы скользнули в мои волосы. Все мое внимание резко сузилось в точке, где его большой палец провел по моей ключице.
Когда он отстранился, мне до странного сильно захотелось вцепиться в него и не отпускать, а когда он с улыбкой прижался губами к моему лбу, что-то внутри меня треснуло. Впервые в жизни у меня появилось в Луисонне что-то, что я никак не хотела терять.