«Закончится это когда‑нибудь или нет?» — задавал он себе один и тот же вопрос, как мантру, как молитву без ответа.

В принципе, он привык к жизненным трудностям с самого рождения. Сергей вырос в детдоме — сером, длинном здании с вечно скрипучими полами и запахом кипячёного молока. Родителей своих он не знал и никогда не видел: от него отказались ещё в роддоме, оставив лишь бирку с именем и датой рождения. Даже эту бирку он не помнил — её, наверное, выбросили вместе с другими ненужными вещами.

Он знал: в этой жизни ему не на кого надеяться. Нужно всего добиваться самому. И он учился этому с детства — сначала делить кусок хлеба, потом отстаивать право на личное пространство в общей спальне, затем бороться за место под солнцем во взрослом мире.

Сергей был немногословен, замкнут. Слова казались ему лишней тратой сил — действия значили больше. Детдом, армия, потом училище, где он отучился на автомеханика. Комната в общаге с обшарпанной мебелью и вечно протекающим краном. Работа в автосервисе, где руки всегда в мазуте, а спина болит от постоянного наклона над двигателями. Это была вся его жизнь — простая, лишённая роскоши, но своя.

И вот теперь — это. Мир, сошедший с ума. Бродячие, кровь, страх, постоянный гул тревоги в ушах. Он не просил такой судьбы, но она пришла, и он снова должен бороться.

Сергей вздохнул, и его дыхание оставило на стекле мутное пятно, которое медленно растекалось.

«Сколько ещё нужно бороться, чтобы в итоге можно было спокойно жить?» — подумал он, но ответа не было. Только туман за окном, только тела во дворе, только холод стекла под его лбом.

Он выпрямился, сжал кулаки. Пальцы хрустнули. Нет смысла ждать ответа. Нужно просто делать то, что должен. Как всегда.

Снова вгляделся в сумрак. Где‑то вдали, за линией деревьев, небо чуть посветлело — первые признаки рассвета. Ещё один день.

Ольга лежала на кровати, сон так и не пришёл к ней. Глухое раздражение становилось всё сильнее — оно пульсировало в висках, стягивало кожу на лице, заставляло сжимать кулаки под тонким одеялом. Она повернула голову.

На противоположной стороне комнаты на своей кровати спала Елена. Её размеренное дыхание — вдох‑выдох, вдох‑выдох — бесило. Казалось, каждый выдох звучал нарочито громко, будто специально дразнил. Ольга скрипнула зубами, с трудом сдерживаясь, чтобы не рявкнуть: «Заткнись!»

Отчаянно хотелось курить. Ольга курила давно — с тех пор, как в шестнадцать стащила первую сигарету у старшего брата подруги. Тогда это было игрой, бунтом, жестом взрослости. Теперь — единственной отдушиной. Перебои с сигаретами раздражали, но не так сильно, как зияющая пустота в личной жизни.

С семнадцати лет её всегда окружали мужчины. Не просто присутствовали рядом — они были частью её мира, как воздух, как пульс. И присутствие постоянной сексуальной жизни… Это казалось естественным порядком вещей.

А потом привычный мир рухнул. Вместе с ним исчезло и это — простое человеческое тепло, близость, ощущение, что ты не одна. Секс стал такой же редкостью, как чистая вода или спокойный сон.

Ольга раздражённо села на кровати, спустила ноги на холодный пол. Взгляд упёрся в окно, где начинался рассвет — бледная полоска света на горизонте, будто шов, стягивающий ночь. Она встала, схватила с тумбочки пачку сигарет и зажигалку, подошла к окну. Раскрыла одну створку — в комнату ворвался летний прохладный утренний воздух, свежий, с привкусом росы.

Вытащила сигарету, чиркнула зажигалкой. Пламя дрогнуло, поймав ветер, и тут же вспыхнул кончик сигареты. Ольга затянулась, закрыв глаза от наслаждения. Дым наполнил лёгкие, принёс мимолетное ощущение контроля над ситуацией.

«Хорошо хоть в пригнанной Денисом фуре были и сигареты, — подумала она, снова затягиваясь. — А то вообще была бы печаль».

Потом усмехнулась, выпуская дым через нос:

«Хотя, конечно, лучше сигарета до секса и после».

Мысль о сексе снова всколыхнула внутри тупую, ноющую тоску. Она вспомнила Дмитрия — крепкого, молчаливого, с этими его пронзительными глазами. Два месяца он был рядом, и всё это время Ольга чувствовала, как внутри разгорается интерес. Она была уверена: с ним всё сложится. Предлагала — ненавязчиво, но чётко. А он… отверг. Просто отвёл взгляд, пробормотал что‑то невнятное и ушёл.

«И вот кого бы взять в оборот?» — мысленно проговорила она, оглядывая комнату, будто ответы могли прятаться в складках занавесок или под кроватью.

«Два старика отпадают сразу. Алкаш тоже — ему вообще кроме бутылки ни хрена не надо. Остаются Денис, Сергей, Никита, Максим и Андрей…»

«Все молодые, здоровые вроде мужики… Но интереса к женщинам — ноль целых хрен десятых…» — подумала она с горькой усмешкой.

Ольга затянулась в последний раз, бросила окурок в пустую банку на подоконнике. Дым ещё вился в воздухе, растворяясь в утреннем свете. Она прикрыла окно, но прохлада уже проникла внутрь — не только в комнату, но и в мысли.

«Может, это я? — мелькнула мысль. — Может, я больше не привлекаю?»

Она отогнала её, как назойливую муху. Нет. Дело не в ней.

Ольга мысленно вернулась к мужчинам, перебирая их одного за другим, словно раскладывала карты в пасьянсе судьбы. Она «пригляделась» к каждому внимательнее, стала фантазировать — с кем и какой мог бы получиться секс. В воображении всплывали обрывки движений, прикосновений, взглядов.

Больше всего привлекал Денис. Перед глазами тут же возник его образ: широкие плечи, рельефные мышцы спины, сильные руки, привыкшие к физическим нагрузкам. Ольга невольно задержала дыхание, представляя, как её пальцы скользят по его торсу, ощущая под ладонями тепло и напряжение мышц.

Она закрыла глаза, погружаясь в фантазию глубже:

«Вот я снимаю с него футболку… Ткань медленно скользит по коже, обнажая рельефные мышцы. Его дыхание становится чуть тяжелее, глаза темнеют. Я провожу пальцами по груди, чувствую, как под кожей перекатываются мускулы. Он слегка наклоняется ко мне, его руки находят мою талию…

Движение — и вот уже моя одежда падает на пол. Его ладони обжигают кожу, поднимаются выше, задерживаются на мгновение… Я слышу его прерывистый вздох, чувствую, как его пальцы сжимаются чуть сильнее. Наши губы встречаются — сначала осторожно, потом всё настойчивее…»

Ольга облизнула пересохшие губы. Внутри разгоралось знакомое пламя, разгоняя ночную прохладу, заполняя пустоту последних недель. Фантазия с Денисом пришлась по вкусу — в ней было всё, чего ей так не хватало: сила, страсть, ощущение, что ты желанна.

«Да, им и займусь», — твёрдо решила она, сжимая пальцами край одеяла. В голове уже складывался план — ненавязчивый, но чёткий. Случайные прикосновения, долгие взгляды, намёк на улыбку в нужный момент. Ничего кричащего, только тонкие нити влечения, которые постепенно затянут его в её мир.

Мысли стали расплываться, образы смешивались с дремотой. Тело расслабилось, напряжение последних дней отступило, уступив место тёплому, обволакивающему ощущению. Ольга перевернулась на бок, подтянула колени к груди, словно пытаясь удержать внутри это новое, едва зародившееся предвкушение.

И, закрыв глаза, она наконец спокойно уснула — с лёгкой улыбкой на губах и картиной Дениса в полусонном сознании. За окном медленно светлело небо, а в её голове уже разворачивались новые сценарии, где были только двое: она и тот, кого она выбрала.

Максим проснулся на рассвете, когда солнце ещё не встало, но горизонт уже начал светлеть — бледно‑розовая полоса раздвинула тёмно‑синюю ночь, обещая новый день. Он лежал на своей кровати, вслушиваясь в дыхание спящих рядом людей. В полумраке были видны их усталые лица — даже во сне они не могли расслабиться: брови нахмурены, губы сжаты, на лбу залегли глубокие складки.

Он, как лидер этой немногочисленной группы, чувствовал за них тяжёлую, давящую ответственность. Вчерашнее событие полностью повергло его в шок — все отточенные навыки выживания, все правила, вбитые в голову годами, в один миг вылетели из головы. Он тяжело вздохнул, и звук этот затерялся в тишине.

Он так был уверен, что ситуация под контролем… Так уверенно раздавал указания, проверял посты, следил за распределением дежурств. А потом — один неверный шаг, одна секунда растерянности — и вот за порогом, в двух шагах от их убежища, оказалась смерть. Неумолимая. Беспощадная.

Уже после, когда стихли выстрелы, когда они собрались на кухне, когда стало ясно, что трое погибли… Его просто трясло в каком‑то ознобе. Он сидел молча, сгорбившись, опустив голову, и не решался поднять взгляд. Ему казалось, что все смотрят только на него — в глазах наверняка читалось немое обвинение: «Это ты виноват». Увидеть их взгляды, полные презрения, было страшно.

Никто ничего не говорил. Тишина давила сильнее любых слов. Лишь Дмитрий задал вопрос — тихо, без гнева, но от этого ещё тяжелее:

— Почему ворота оказались открытыми?

Вопрос так и остался висеть в воздухе без ответа. Максим не знал, что сказать. Не было оправданий. Не было объяснений. Была только горькая правда: он где-то просчитался.

Потом все так же молча стали расходиться. Каждый уносил с собой кусочек страха, кусочек боли, кусочек вины.

Максим снова закрыл глаза, но сна не было. В голове крутились сценарии — как могло быть иначе, что он мог сделать, где допустил ошибку. Он перебирал детали, словно пытался собрать разбитую вазу, но осколки не складывались.

За окном понемногу светлело. Лучи рассвета пробивались сквозь щели в ставнях, рисовали на полу геометрические узоры. Где‑то вдали закричала птица — одинокий, пронзительный звук, нарушивший мёртвую тишину.

Он медленно поднялся, стараясь не разбудить остальных. На цыпочках подошёл к окну, прижался лбом к прохладному стеклу. Во дворе всё ещё лежали тела — тёмные, неподвижные силуэты на фоне бледнеющего неба.

В груди разрасталась пустота — холодная, бездонная. Он знал: впереди новые испытания, новые решения, новые потери. И от того, насколько верно он их примет, зависела судьба всех, кто сейчас спал в этой комнате.

Максим сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль немного отрезвила. Он должен собраться. Должен быть сильнее. Должен оправдать доверие — даже если никто больше в него не верит.

Глубокий вдох. Выдох. Ещё один.

Он развернулся, окинул взглядом спящих.

«Я не подведу вас снова», — безмолвно пообещал он.

И пошёл готовить завтрак — потому что даже в аду нужно есть.

Никита стоял возле входной двери в небольшой прихожей. Дверь частично состояла из пластиковых окон, изнутри завешанных жалюзи. Он периодически подходил, осторожно отодвигал их и осматривал двор. Картина не менялась: сотни мёртвых тел, застывших в нелепых позах, и тишина — такая густая, что, казалось, её можно резать ножом. Лишь изредка ветер шевелил обрывки одежды, создавая иллюзию движения.

Он чувствовал себя виноватым. Вчера он уснул — уснул, когда должен был наблюдать за тем, что происходит снаружи! Эта мысль терзала его изнутри, как острый осколок стекла. И вот его ошибка унесла три жизни. Никита хмуро провёл рукой по волосам, сжал пальцы в кулак, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Взгляд его невольно упал на кота.

Марсель, единственное живое существо, которое любило его бескорыстно — невзирая на его ошибки, на слабость, на чувство вины, — лежал, свернувшись клубочком здесь же, у стены. Чёрный мейн‑кун, огромный, с выразительными янтарными глазами и пушистым хвостом, обёрнутым вокруг тела. Никита вспомнил, как два года назад мама вручила ему этот живой комочек шерсти с улыбкой: «Он будет тебя оберегать, когда мне не удастся».

Мама умерла год назад — внезапно, нелепо. Пьяный водитель на пешеходном переходе… Никита до сих пор не мог смириться с этой потерей. Иногда ему казалось, что в глубине кошачьих глаз светится понимание и сочувствие. Поэтому он как мог оберегал Марселя — это было единственное, что осталось от мамы. Отца своего Никита никогда не видел. На все вопросы мама обычно отшучивалась: «Он ушёл искать приключения, а нашёл только себя. И хорошо, что не нас».

Никита снова вздохнул, присел возле Марселя, провёл рукой по густой, шелковистой шерсти. Кот открыл глаза, прищурился, медленно потянулся и тихо вопрошающе муркнул, словно спрашивая: «Что случилось?»

— Ничего, дружище, спи… — прошептал Никита, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Он осторожно погладил кота между ушами, чувствуя, как тёплое тело отзывается на прикосновение. Марсель мурлыкнул громче, уткнулся носом в ладонь, будто хотел забрать часть его боли.

Никита так и сидел, прислушиваясь к звукам за дверью. В голове крутились мысли — одна мрачнее другой. Он сжал зубы, чувствуя, как внутри разгорается злость — не на кого‑то, а на себя.

За окном понемногу светлело. Первые лучи солнца коснулись верхушек деревьев, окрасили небо в бледно‑розовый. Но Никита не замечал этой красоты. Его взгляд снова и снова возвращался к жалюзи, к щели, через которую виднелся двор — место трагедии, место его вины.

Марсель перевернулся на бок, вытянул лапы, зевнул, показав внушительные острые зубы. Потом снова прижался к Никите, мурлыча, будто говорил: «Я здесь. Ты не один».

И от этого простого, бессловесного утешения на душе стало чуть легче. Никита закрыл глаза на мгновение, вдохнул запах кошачьей шерсти, смешанный с запахом старого дерева и пыли. Потом выпрямился, провёл ладонью по лицу, стирая следы слабости.

— Ладно, — сказал он тихо, скорее себе, чем коту. — Надо держаться. Ради тех, кто остался. Ради тебя.

Марсель мяукнул, будто соглашаясь. Никита улыбнулся — криво, устало, но искренне. Потом снова поднялся, подошёл к жалюзи и отодвинул их, готовясь встретить новый день.

Елена проснулась, когда первый робкий луч солнца коснулся её лица, пробившись сквозь щель между шторами. Она зажмурилась, приоткрыв один глаз, и тут же ощутила знакомый, раздражающий запах — табачный дым.

Шторы были отодвинуты, одна створка окна распахнута настежь. Елена недовольно вздохнула: опять Ольга курила возле окна. Хотя Елена не раз уже вежливо просила её этого не делать — без толку. «Прокурила всю комнату», — с досадой подумала она. Несмотря на открытое окно, в помещении чувствовался стойкий, въедливый запах табака, пропитавший занавески, постельное бельё, даже книги на полке.