Паук медленно поднял руку, приказывая молчать. В салоне повисла напряжённая тишина — только стук сердец, громкий, как молоты. Выстрелы не прекращались — ритмичные, резкие, будто кто‑то отбивал зловещий такт на невидимых барабанах. Невидимый бой продолжался, и эхо разносило звуки по лесу, множа их, превращая в хаотичный оркестр смерти. — Из чего шмаляют? — шёпотом спросил Шнырь, не отрывая рук от руля. Его пальцы побелели, вцепившись в кожу, а взгляд метался между дорогой и зеркалами — искал угрозу, которая могла подкрасться с любой стороны. — На автоматы похоже, — ответил Паук, чуть наклонив голову, прислушиваясь. Его глаза сузились, он словно пытался сосчитать выстрелы, уловить паузы, понять, сколько там людей и какое у них оружие. — Или крупнокалиберные винтовки… Чёрт их разберёт. В салоне запахло потом и страхом — воздух сгустился, стал тяжёлым, почти осязаемым. Даже закатные лучи, пробивавшиеся сквозь листву, казались теперь тусклыми, бессильными. — Может, свалим уже? С нашими ножичками и одним твоим револьвером тут вообще делать нечего, — угрюмо сказал Карп. Он ссутулился, плечи опустились, но рука всё ещё лежала на поясе, рядом с ножом. В его голосе не было прежней бравады — только холодная, трезвая оценка ситуации. Сморч молчал. Он вжался в сиденье, втянул голову в плечи, словно пытаясь стать меньше, незаметнее. Его дыхание стало поверхностным, прерывистым, а глаза — широко раскрытыми, полными немого ужаса. Он не смотрел в окно, не пытался анализировать — просто ждал, когда это закончится. Паук медленно провёл языком по пересохшим губам. В его взгляде вспыхнул опасный огонёк — не страх, а азарт, смесь любопытства и жажды действия. — А может, это и есть те типы, которых мы ищем? — сверкнув глазами, азартно произнёс он. — Ну, те, кто Пузыря подстрелили… Надо посмотреть. Его голос звучал тихо, но твёрдо — как лезвие, которое медленно вынимают из ножен. Он подался вперёд, прижался к лобовому стеклу, пытаясь разглядеть хоть что‑то сквозь густую завесу деревьев. В сумраке кто‑то продолжал стрелять. Хлопки сливались в непрерывную дробь, иногда прерываясь на короткие паузы, а затем возобновляясь с новой силой. Где‑то вдали хрустели ветки, слышались приглушённые крики — неразборчивые, искажённые расстоянием и эхом. Шнырь сглотнул, его горло дёрнулось. Он медленно потянулся к зажиганию, будто хотел развернуть машину, но замер, поймав взгляд Паука. Тот не говорил ни слова, но его глаза ясно давали понять: «Не смей». Карп шумно выдохнул, провёл рукой по лицу. — Ты чё, всерьёз? Нас же там на куски порвут! — Не порвут, если будем умными, — отрезал Паук. — Шнырь, подъезжай ближе, но тихо. Остановимся за тем поворотом, дальше пешком. Машина медленно тронулась с места, колёса осторожно шуршали по гравию. Каждый звук казался оглушительно громким в этой напряжённой тишине, нарушаемой только выстрелами и отдалёнными криками. Лес вокруг молчал. Деревья стояли как молчаливые стражи, их тени удлинялись с каждой минутой, превращаясь в зловещие силуэты. Даже ветер стих, будто боялся вмешаться в эту кровавую симфонию. Оставив машину за крайним дачным домом, они осторожно пошли по грунтовой дачной дороге. Вечерний сумрак уже плотно окутал участки — тени от заборов и построек сливались в сплошное тёмное полотно, а небо на западе едва тлело последними отблесками заката. Паук то и дело наклонялся, всматриваясь в землю: в сумраке даже следы мертвецов уже плохо различались — лишь смутные вмятины в пыли, обрывки ткани, прилипшей к влажным участкам грунта. Стрельба стихла, наступила зловещая тишина. Только изредка где‑то в глубине посёлка хрустела ветка или шелестел лист, сорванный вечерним ветерком. Петляя по дачным улицам, прижимаясь к заборам, они то и дело замирали, прислушиваясь. Каждый шаг отдавался гулко в ушах, каждый скрип подошвы казался оглушительным. Наконец они увидели то, что искали. Отдельно, окружённый кирпичным забором, стоял двухэтажный дом. Ворота были распахнуты настежь, словно кто‑то в панике бежал внутрь или наружу. Внутри, за аркой ворот, виднелись очертания многочисленных лежащих тел — тёмные, бесформенные силуэты на фоне выцветшего бетона. В окнах дома мелькал свет — то тусклый, то яркий, будто кто‑то перемещался с фонарём или свечой. Но никаких звуков не доносилось — ни голосов, ни стонов, ни шорохов. Полная, мёртвая тишина. Паук стоял, чуть согнувшись, прижав ладонь к забору. Его глаза бегали по фасаду дома, по окнам, по воротам, пытаясь уловить малейшее движение, распознать угрозу. Остальные молча стояли за его спиной. Сморч прижался к стене соседнего дома, его рука непроизвольно потянулась к разбитому носу, но тут же отдернулась — боль напомнила о себе. Карп сжимал нож в кармане, пальцы дрожали, но он старался держать лицо. Шнырь замер как статуя, только глаза бегали, сканируя каждый угол. — Ну и чё дальше? — злой шёпот Карпа прозвучал в тишине неожиданно громко, эхом отразившись от стен. Паук дёрнулся, резко развернулся. Его лицо исказилось от ярости, зубы оскалились. — Заткнись, дебил! — прошипел он, голос звучал как лезвие, проведённое по стеклу. Потом выдохнул, провёл ладонью по лицу, будто стирая маску гнева. Обошёл Карпа, махнул рукой, призывая следовать за ним. Они молча прошли несколько неказистых дач — частые заборы, начинающие зарастать сорняками огороды, тёмные окна. Возле добротного дома из бруса Паук остановился. Его взгляд метался: дом, дорога, ворота того зловещего особняка, где только что была бойня. Он принюхивался, прислушивался, оценивал. Потом толкнул осторожно калитку — она скрипнула едва слышно. Вошёл во двор. Вокруг было тихо. Только где‑то вдали, за лесом, раздавался отдалённый гул — то ли машины, то ли ветра в проводах. Быстро пробежал двор, приблизился к невысокому крыльцу. Ощупал дверь — деревянная, с кожаной обивкой. Потянул за ручку. Дверь чуть скрипнула, начала открываться, замок взломан. Паук замер, прислушиваясь. Его сердце билось так громко, что казалось, его слышат все вокруг. Остальные молча дышали у него за спиной. Их дыхание смешивалось с вечерней сыростью, с запахом старой древесины и земли. Он скользнул внутрь, все последовали за ним. Дверь закрылась с тихим щелчком, отрезав их от внешнего мира. Оказавшись внутри дома, Паук выдохнул. Воздух был затхлым, пропитанным пылью и запахом старого дерева. — У кого фонарик есть или зажигалка? — спросил он, голос звучал глухо. В темноте что‑то зашуршало, потом зажёгся тонкий луч света. Шнырь держал перед собой маленький карманный фонарик — его лицо в этом свете выглядело бледным, почти призрачным. Луч дрожал, выхватывая из мрака фрагменты интерьера: старый диван, пыльный комод, висящую на стене картину с выцветшим пейзажем. — Зашибись. Значит, слушайте внимательно, — Паук шагнул вперёд, луч фонарика скользнул по его лицу, подчеркнув жёсткие складки у рта и холодный блеск в глазах. — Карп и Шнырь, остаётесь здесь, в этом доме. Продолжите наблюдать за теми вояками. Мы со Сморчем метнёмся назад, надо бойцов прихватить и посмотреть, что у нас в арсенале есть. Всё ясно? — добавил он спустя минуту, пристально глядя на Карпа. Шнырь молчал, держа фонарик. Его пальцы слегка подрагивали, но он старался не показывать страха. Карп захмыкал, его лицо исказилось в кривой усмешке: — А чё это мы тут остаёмся? Может, ты со Сморчем останешься? Паук сделал шаг вперёд и схватил его за шею. Его пальцы сжались, как стальные клещи, глаза вспыхнули бешеной злобой. — Ты чё-то до хуя возникать стал, тебе не кажется? Может, мне тебя прирезать и скормить гнилым? — прошипел он, голос звучал низко, почти нечеловечески. Карп захрипел, руки беспомощно вцепились в запястье Паука. Его лицо покраснело, глаза расширились от ужаса. — От… ттпус… ттии, я…я… ппо… ння…яял, — еле слышно просипел он. Паук несколько секунд пристально вглядывался в глаза Карпа, будто пытаясь прочесть его мысли. Потом внезапно опустил руки. Карп с свистом втянул в себя воздух, закашлялся, схватился за горло. Его плечи дрожали, но он молчал — только взгляд, полный ненависти и страха, скользнул по лицу Паука. Паук передёрнул плечами, словно сбрасывая липкое напряжение, повисшее в затхлом воздухе дома. Его лицо в дрожащем свете карманного фонарика выглядело резче, скулы заострились, а глаза — два тёмных колодца — не обещали пощады. — Значит, осядете здесь и будете наблюдать, — произнёс он, голос звучал тихо, но каждое слово било, как хлыст. — Я уверен, что с чердака тот дом будет хорошо видно. Наблюдайте по очереди: один смотрит — второй отдыхает. И не вздумайте проебать их! Иначе шкуру спущу! Ясно? — закончил он злым шёпотом, шагнув ближе к Карпу, будто хотел убедиться, что каждое слово вонзилось в сознание. Шнырь и Карп нехотя закивали. Шнырь — коротко, сдержанно, его пальцы всё ещё сжимали фонарик, луч дрожал, выхватывая из темноты пылинки, кружащиеся в воздухе. Карп — медленно, неохотно, его рука машинально потянулась к шее, где ещё пульсировала боль от хватки Паука. В глазах — смесь злобы и страха, но возражать он больше не решался. Паук задержал взгляд на обоих ещё несколько секунд, будто проверяя, проникли ли его слова до самых костей. Затем резко развернулся, его тень метнулась по стене, искажённая светом фонарика. — Отлично! Постараемся вернуться к утру. Сморч, пошли! Он шагнул к двери, толкнул её — та отозвалась скрипом, который резанул по натянутым нервам. Паук вышел первым, втянув голову, пригнувшись, будто ожидал выстрела. Сморч последовал за ним — молча, едва слышно ступая по деревянному крыльцу. За порогом их встретил прохладный вечерний воздух, пропитанный запахом сырости. Сумрак сгустился ещё сильнее — небо стало тёмно‑фиолетовым, звёзды едва проступали сквозь лёгкую дымку. Тени от заборов и деревьев сливались в сплошную чёрную массу, и каждый шаг требовал осторожности: не задеть ветку, не наступить на скрипучую доску, не выдать себя лишним звуком. Паук замер на мгновение, прислушиваясь. Где‑то вдали — едва уловимый шорох, будто кто‑то переступал с ноги на ногу. Он поднял руку, приказывая Сморчу остановиться, затем медленно повернул голову, сканируя пространство. Глаза уже привыкли к темноте, различали контуры: покосившийся забор, заросший травой огород, тёмный силуэт соседнего дома. Он сделал несколько бесшумных шагов, прижался к стене дома, провёл ладонью по шершавой поверхности. Затем кивнул Сморчу — вперёд.

Они двинулись вдоль забора, пригибаясь, сливаясь с тенями. Паук шёл первым, его движения были точными, выверенными, как у хищника, идущего по следу. Сморч следовал за ним, стараясь не отставать, но его дыхание участилось, а пальцы то и дело сжимались в кулаки — то ли от напряжения, то ли от страха. Миновав несколько участков, Паук остановился у угла дома, выглянул, оценивая путь. Впереди — та самая дорога, по которой они пришли сюда, а за ней — лес, уже почти неразличимый в ночной тьме. Он обернулся к Сморчу, приложил палец к губам — тишина — и указал направление. Сморч кивнул, сглотнул, чувствуя, как в горле пересохло. Но он не сказал ни слова. Только крепче сжал рукоятку ножа, будто это могло придать ему сил. Паук сделал ещё шаг, затем другой, и вскоре оба растворились в сумраке, оставив позади дом, где остались Шнырь и Карп — оба с мыслями, которые никто из них не решился озвучить. Как только Паук и Сморч скрылись за калиткой, Карп глухо и с раздражением выматерился, пнув носком ботинка обломанный кирпич у порога. Тот с глухим стуком отлетел в угол. — Уёбок, сука, вонючий! На хуй я вообще вписался в вашу пизданутую компанию! — прошипел он, сжимая и разжимая кулаки. Его лицо исказилось от злости, на виске пульсировала вена. Шнырь посмотрел на него задумчиво, чуть склонив голову. В тусклом свете луны, пробивавшемся сквозь пыльные окна, его лицо выглядело усталым, почти безразличным. — Так тебя что, силой тут держат? Можешь свалить в любой момент, — тихо ответил он, не повышая голоса. Слова звучали не как насмешка, а как простая констатация факта. Он перевёл взгляд на потолок, прищурился, пытаясь понять, как попасть на чердак. Его глаза скользили по балкам, по старым доскам, выискивая лестницу или люк. Фонарик в руке едва теплился — батарея явно подходила к концу. Карп осёкся, замолчал. Он провёл рукой по лицу, словно стирая следы гнева, и уставился в пол. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь редким скрипом половиц да отдалённым шелестом листвы за окном. Несколько минут он стоял неподвижно, будто взвешивая в голове все «за» и «против». Затем, словно приняв решение, прошипел: — Бля, наверное, так и сделаю. Его голос звучал тихо, почти без эмоций, но в нём чувствовалась твёрдость. Он шагнул к двери, но замер на полпути, будто что-то удержало его. Взгляд скользнул по стенам, по старой мебели, по пыльному зеркалу в углу. Шнырь не стал комментировать. Он молча направился в соседнюю комнату, где, судя по всему, находилась лестница на чердак. Скрип ступенек под его ботинками эхом разносился по дому. Карп остался один в полумраке. Он снова сжал кулаки, затем резко развернулся и пошёл следом за Шнырём. Его шаги были тяжёлыми, но решительными — будто он уже знал, что не уйдёт, но всё ещё пытался убедить себя в обратном. Взобравшись на чердак, Шнырь сначала едва не споткнулся о чемодан, притаившийся в полумраке у лестницы. Тихо чертыхнувшись, он замер, прислушиваясь — внизу Карп всё ещё шагал из угла в угол, скрипели половицы под его тяжёлыми шагами. Оглядевшись, Шнырь понял, что это не чердак в привычном понимании, а скорее мансарда — полноценный второй этаж, обустроенный для летнего проживания. Просторная комната с наклонным потолком была обставлена простой, но добротной мебелью: деревянный стол у окна, пара стульев, узкий шкаф у стены, кровать с кованым изголовьем в углу. Воздух стоял густой, пропитанный запахом старой древесины, пыли и сухих трав — видимо, когда-то здесь хранили сено или лекарственные растения. Шнырь выключил фонарик, чтобы не привлекать лишнего внимания. В комнате сразу стало темнее, но глаза быстро привыкли — лунный свет, пробивавшийся сквозь пыльные стёкла, рисовал на полу причудливые узоры. Он двинулся вперёд, ступая осторожно, проверяя каждый шаг: половицы местами прогибались и угрожающе поскрипывали. Дойдя до большого окна — от потолка до пола, с массивными деревянными рамами, — он замер. Стекло отражало его силуэт, размытый в сумраке. Шнырь прижался к стене, медленно приблизился, стараясь не отсвечивать. Осторожно выглянув, он увидел за стеклом небольшой балкон с коваными перилами. Он нажал на ручку, медленно, без резких движений, потянул створку на себя. Окно поддалось с тихим скрипом, который в ночной тишине прозвучал оглушительно. Шнырь замер, затаил дыхание, прислушиваясь. Тишина. Пригнувшись, он выскользнул на балкон. Прохладный ночной воздух тут же обдал лицо, заставил вздрогнуть. Он прижался к перилам, стараясь оставаться в тени. Обзор был превосходный — как и говорил Паук. В серебристом свете луны двухэтажный дом с кирпичным забором выглядел словно декорация к мрачному фильму. Окна второго этажа темнели, но в некоторых проглядывали отблески — то ли от лунного света, то ли от чего-то внутри. Ворота по-прежнему были распахнуты, а внутри двора виднелись неясные очертания тел — неподвижные, зловещие. Шнырь довольно ухмыльнулся.