Совсем недавно ваш покорный обозревал некий роман модного журналиста, написанный в 2008 году, но, в силу ряда причин, опубликованный только сейчас. Конечно, интересно было посмотреть в наше настоящее из того времени, но автор ожидаемо не порадовал: ничего из немногочисленных прогнозов не сбылось. Писательская оптика прозрения грядущего вместо чаемого будущего фиксировала лишь авторский пупок.
И вот тут в комментарии ко мне пришёл умный человек и спросил: «А зачем ты, Лев Валерьевич, несбывшейся ерундой заморачиваешься? Есть же прекрасный роман именно 2008 года, который стал реальностью едва ли не в полном объёме. Это „Эпоха мертворождённых“ Глеба Боброва».
Про то, что этот роман — пророческий, известно и без меня, притом достаточно давно. На ярко выраженную профетичность этого текста стали указывать уже в 2014 году, когда началось противостояние в Донбассе. По оценкам экспертов, совпадение романа с реальностью составило от 70 % до 80 %. Это очень высокий показатель. Достигнуть чего-то подобного удалось, может быть, только американцу Моргану Робертсону, выпустившему в 1898 году новеллу (слово «повесть» на той стороне глобуса не в ходу) «Тщетность», где он от души накаркал о гибели в океане суперсовременного лайнера, который и назывался, плюс ко всему, «Титан».
А больше предвидений такого рода как бы и нет. Но наша задача состоит, наверное, не в поиске аналогий, а в том, чтобы понять:
Может быть, у нас получится даже вывести рецепт того, как писателю заглянуть в будущее? Ну или хотя бы понять — из каких запчастей состоит его оптика.
Бегло вспомним тот самый 2008 год. Путина сменяет Медведев. В литературе — примерно как раз до этого года большим спросом пользовалась самая разная «санкционка» — и то, что «нам запрещали читать», и то, что «никогда не переводилось на русский». Этого «добра» хватило на удивление надолго. Но вот закончилось и оно.
Но рынок-то — сформирован! А чемпионом на нём — Дарья Донцова со своими простодушными криминальными историями. За нею, поправляя на бегу бюсты, поспешали другие пишущие домохозяйки. Десятку замыкал Акунин* (иноагент, внесён в список экстремистов и террористов). Большой скорости развить не может — пенсне всё время роняет.
И тут издателей (сразу всех) осенила такая вот «эврика»: надо, понимают они, издавать вообще весь буквопоток. Расширить ассортиментный ряд! Ну и что, что в ущерб качеству — кто там на него вообще смотрит? Хоть что-то да окупится! Тенденция к снижению художественного уровня буквенной продукции присутствовала и раньше, но именно в период «раннего» Медведева в этом резервуаре стало проглядывать днище.
Возникла система «формата», когда картонные герои в такой же текстуры обстоятельствах принимают решения и действуют, как велят законы из того же прессованного бумагоматериала.
А ещё возникла система подобий. Ну например, появилось прорывное произведение «Духless», которое окупилось и распродалось. Значит, надо — что? Срочно наклепать чего-то подобного и срочно продать! Появляются десятками и сотнями всякие «Лохnessы», «Любови on\off». Читают «Сумерки»? Сейчас завалим вас гламурными кровососами. И так далее. Таким образом, на один более-менее вменяемый оригинал приходилось кратно большее количество дурных копий.
И вот мы уже подходим к сути. Одним из главных трендов (тогда такого слова ещё не было) того времени был постапокалипсис. Остатки человечества выживают на руинах цивилизации после, как правило, ядерной войны. Но не обязательно. Я помню, например, один лауреатский пафосный постапокалипсис про то, как Землю захватывают разумные сорняки. И вот так, долго ли, коротко, но возникла литературная
Возникла, конечно, искусственно. В качестве стартового локомотива был запущен средненький, непритязательный и уже канувший было в макулатурных завалах роман «Метро 2033» Дмитрия Глуховского* (признан иноагентом). Книжечка эта уже выходила в начале нулевых и почти никем не была замечена. Но вдруг её вспомнили, отмыли, причесали, красиво оформили, распиарили. И понеслось!
Халтурщики и подёнщики получили отмашку, и уже в самом скором времени рынок оказался перенасыщен постапокалипсисами в самом дубовом исполнении.
Но возникает вопрос: зачем это могло понадобиться?
Понимаете, есть такой психологический эффект, когда плохой пересказ убивает всякое сопереживание, всякую эмпатию, всякое желание поставить себя на место того, о ком идёт речь. Хреновый фильм о Великой Отечественной войне, например, в современном недоросле отложит примерно следующее: «А! Война — это где наши, короче, в такой мешковатой форме, грязные сидят, на стрёмных танках ездят. А тут из-за угла — фашисты, красивые, и танки блестящие». По великому счастью, в моём детстве почти все фильмы о войне были хорошими.
Представьте себе, что вы, наивный читатель, купили книжку в яркой обложке, а там вам дубовым языком и штампованными эмоциями про планетарный апокалипсис вещают. Что происходит с вами? Ваше восприятие замыливается. Дурная словесная баланда убивает в вас всякий страх перед катаклизмом. Вы, может быть, и неглупый человек, но поневоле, на уровне подсознания начинаете думать что-то вроде: «А! Ядерная война! Фигня! Отсижусь в метро-2033! Да и от мутантов как-нибудь отмахаюсь…»
И кому-то как раз и надо, чтобы вы такое себе думали. Про ядерную войну, например, Константином Лопушанским в 1986 году снят самый страшный на свете фильм «Письма мёртвого человека». Но ни по телевизору, ни в ретроспективах вы его не увидите.
А прозаический шлак на эту тему — именно в тот период стал появляться в циклопических количествах наименований. И сколько начинающих тщеславцев, бросившись писать то, в чём не разбираются ни ухом, ни рылом, внезапно оказались опубликованы массовыми тиражами и преисполнились счастьем и уверенностью в собственных силах. И не ведали, что задача-то была — выдать продукт как можно дряннее качеством.
Ну а на вопрос: кому это надо? — я, позвольте, отвечать не стану. Даже предполагать не буду ничего. Иначе можно до чего попало додуматься.
Тем не менее именно это, приоткрытое дельцами постапокалипсиса, окно возможностей и сделало возможной встречу книги Глеба Боброва «Эпоха мертворождённых» с самым широким читателем. Притом надо понимать, что эта
Согласно авторской датировке, писалась эта книга с весны 2005-го по лето 2007 года в Луганске. Существенный толчок к написанию автору придали события 2004 года на первом майдане в Киеве. Бобров присутствовал там по журналистским делам.
По тексту несложно догадаться, что увиденное ещё на первом, «беззубом», майдане заставило старого вояку (а Бобров прошёл Афганистан) испытать ярость и понять о жизни что-то новое, взяться за перо. И начать писать — с зашкаливающим градусом ярости и искренности. Без каких-либо коммерческих перспектив. Крик души в пустоту. Иногда так бывает. Многие лучшие книги написаны именно так.
В 2007 году автор выкладывает текст на сайте Art of War и, видимо, считает дело сделанным. Но не тут-то было. Текст вдруг обретает немыслимую популярность, по количеству скачиваний чуть ли не догнав «Метро 2033». К Боброву обращаются издатели. С тех пор — десять переизданий и, кажется, серьёзный шанс пройти в вечность.
И сейчас текст Боброва почти весь уже сбылся. Подавляющее большинство той постапокалиптики мы, конечно же, не помним. А «Эпоха мертворождённых» — с нами.
И в отличие от основного корпуса тех текстов, перед нами не дубовое изложение «про мутантов», а вполне себе «Письма мёртвого человека». Страшно становится, мурашки бегают. Хотя никаких постъядерных кошмаров здесь вы не найдёте, да и всё используемое оружие — сугубо конвенционально.
О мире «Эпохи мертворождённых» следует знать, прежде всего, что это
В приграничье орудуют банды блатных насильников, мирных жителей сажают на колья, пленных расстреливают, польских лётчиков сжигают заживо, а жирная складская сволочь безнаказанно экономит на амуниции.
Один из первостепенных героев — гениальный минёр Денатуратыч — сильно пострадал в плену:
«Ему годков чуть больше нашего. Говорю тебе — в лагере изувечили. Ну и еще… охолостили его там».
Изуродован пленом и ещё один центральный герой:
«Подле нас спокойно стоял молодой парень — невысокий, худенький, чернявый. (…) Все бы ничего, если бы не развернутая до самых глаз горловина свитера.
В Конфедерации слишком хорошо знали эту неписанную моду помеченных страшным клеймом „Львовского поцелуя“.
Откуда у окров пошла страсть увечить пленных отрезанием губ, не знал никто. Какую роль в этом изуверском обычае занимал город Львов — тоже».
Реально, друзья, если у кого-то есть непереносимость к натурализму и боязнь жестоких сцен, то лучше, конечно, держаться от «Эпохи мертворождённых» подальше. Содрогнётесь, и не раз. Здесь на танковые траки наматываются кишечники, декалитрами льётся кровь, а юмор специфичен до оторопи. Вот раненого осколками главного героя доставляют к пьяному от медицинского спирта и ужаса бытия полевому доктору:
«Под занавес, когда выносили, наш добрый Айболит, дыхнув спиртово-коньячным антидепрессантом, выдал:
— Да! И с таким хуйком больше не приносите. У меня медсестры в Победу перестают верить!
Мудак! Поползал бы ты с мое — по грязи и лужам, а потом в мороз, повалялся б часок на железном столе голышом — на твой бы посмотрел!»
Да, храбрецы, это — один из самых смешных эпизодов. А что ж вы хотите — здесь не «будейовицкий анабасис» с потешными пьяными фельдкуратами, а война без дураков. Или, как говорит сам автор:
«Тут вам не куртуазный „театр военных действий“ — со шпагами, штандартами и надушенными офицерами в кружевах! Здесь — осатанелое рубилово заточками в подворотне».
Да, храбрецы, я прекрасно знаю, как хорошо читать про всякие ужасы под тёплым пледом с чашкой кофею или под вискарик в гранёном стакане. Но в случае «Эпохи мертворождённых» будьте готовы к тому, что вас просто вышибет из вашей комфортной реальности и перебросит в ту, о которой вы читаете. И хуже того, вы поймёте, насколько зыбко ваше существование, а то, про что вы читаете, уже как бы на пороге.
Отсюда и эффект «Писем мёртвого человека». Нас же там пугают не столько даже дядьки страшные в противогазах. А то, что мы и сами можем в той реальности оказаться. Вот в чём ужас. А реальность «Эпохи мертворождённых» наступает. Она уже даже на 70–80 % с нами.
Если честно, я хотел бы в данном случае избежать анализа сбывшихся пророчеств. Не хотелось бы этим заниматься, тем более что рецензия не резиновая, а букв в нашем распоряжении осталось уже не так много. Я хочу понять не что сбылось, а как функционирует сам процесс производства сбывающихся пророчеств. В чём его топливо?
Давайте обращу ваше внимание на один
В «Эпохе мертворождённых» есть один важный композиционный нюанс.
Вроде бы книга монолитна. То есть присутствует какое-то «административное» разделение на восемь глав, но не более.
И тем не менее в книге — отчётливо видятся две части. События первой происходят в некоем лагере для перемещённых лиц. Российская сторона готовится передать в Нюрнбергский трибунал военного преступника, международного террориста, легендарного луганского комбата Кирилла Деркулова. Вернее, комбат идёт туда сам, а российская сторона тщетно пытается его от этого поступка отговорить. Но Донбассу, а также всем брошенным по ту сторону границ русским нужна икона, нужен свой Че Гевара. И Деркулов отправляется в Нюрнберг именно для этого.
Ещё не выданный врагу комбат пьёт чай с прокурорами и вспоминает о былых подвигах. Для понимания — чаепитие не расслабленное, а по атмосфере скорее как беседа Понтия Пилата с Иешуа, где от одного из собеседников зависит всё — в том числе и избавление от мук, а второй беседующий сознательно себя губит.
И вот комбат вспоминает засаду, которую устроил наступающим на Луганск натовцам на небольшом Сутоганском нагорье. И вот, знаете, хотя текст и выдержан в таком себе Art-of-War-style, типа «Я перехватил АКМС, чтобы поудобнее взяться за КПВТ», чтение — комплиментарное для штатских читателей. Прежде всего, благодаря сноскам, которые, если не полениться их прочесть, вполне объяснят хоть хипстеру, хоть блондинке, как что выглядит и как работает. И, в принципе, картина возникает зримая. И даже в чём-то 3D.
Вся эта расстановка засады, установка орудий, инструктаж личного состава способны увлечь, но блондинка заснёт, а хипстер зазевает. И тут появляется комбат Деркулов и произносит речь:
«Мы не пустим их дальше, а в самом котле — устроим кровавую баню на все времена. Чтобы опять и надолго отбить охоту нас лечить. Последний раз на танках Европа везла нам свою цивилизацию в Великую Отечественную. Все помнят, чем учеба закончилась?! Нам и сейчас не в падлу сесть на БМПшки и прошвырнуться по их автобанам — пошмонать дуканы Варшавы, Таллина и Праги! Но это — потом. Сейчас же надо тормознуть ребятишек — вот тут. Здесь они — приплыли. Дальше пропустить — не можем! Вот и все!»
Не знаю, как вам, но вашего покорного пробрало до мурашек. Напомнило что-то хорошее, старое — не то Кутузова в бондарчуковской экранизации «Войны и мира», не то Александра Невского от Эйзенштейна.
А дальше начинается побоище. Горит сбитый «Леопард» (предвидение). Но вот:
«Внизу раздался нестройный рев: „Сла-ва-а-а!!!“ — около ста добровольцев, пригибаясь, ринулись от брусчатки к спасительному разрезу первой промоины. Многие, если не большинство, ранены — кто хромал, кто придерживал руку, большая часть „мазепанцев“ не бежала, а шла. (…) Мужики — не отнять…»
Уважение к противнику, ничего страшного. Лучше переоценивать, чем недооценивать.
Но после этого, сравнительно политкорректного, эпизода начинается вторая часть текста, которая отличается от предыдущего, как
А там — всё серьёзно. Начинаются такие моменты, которые, я не знаю, как в травоядном 2008 году пропустили в печать вообще.
«— Первое — украинцев, как нации, не существует. Второе — все, считающие себя украинцами — обманутые русские. Следующее. Украинский язык — это сознательно исковерканный русский с массированной примесью инородных слов. Дальше: обман длится не одно столетие, направлен на раскол русских, как нации, и отрыв от России исконных территорий — ее исторического сердца. И последнее: каждый свидомый украинец — предатель!»
Ярость автора чувствуется и, более того, набирает обороты.
Это — сильный контраст с первой, и без того не умиротворённой, частью. Знаете, будто автора кто-то покусал. И что-то изменилось. Я думал, что здесь имела место хитрость — не то издательская, не то авторская, которая заключалась в том, чтобы заболтать концептуальные (и очень злые) моменты на старте, а потом, когда прекратит читать ответственное лицо, как грянуть!..
Но нет. Всё оказалось интересней, трагичней и мистичней. Погуглив после прочтения, я узнал, что после написания Сутоганской части автора сразил инфаркт. Какое-то время он (моложе меня сегодняшнего) был при смерти, но потом продолжил. И тут, знаете, никакой охоты ёрничать нет.
То есть, по-хорошему, перед нами — пророческая проза,
Откуда мы знаем, храбрецы, что видел Бобров по ту сторону? Но он перестал стесняться, перестал лукавить. Может, кто-то с той стороны ему и сказал: «Режь правду-матку, ничего не бойся». Во всяком случае, автор соприкоснулся с вечностью.
Мне тоже не по себе. Проза абсолютно сверхчеловеческая, выстраданная. И я не понимаю, как автор мог видеть, как его предсказания сбываются. Обычно — как любой фантаст знает — достаточно выбросить свои предсказания в ноосферу, чтобы они не сбылись. Потому что — ну тут, простите, иррациональная логика — Бог-то не фраер, он — выдумщик получше нашего, он никогда не допустит, чтобы придуманное каким-то человечишкой — воплотилось. Поэтому многие фантасты проговаривают самые паршивые прогнозы, просто чтобы они не сбывались.
Но здесь… У меня снова мурашки по панцирю.
Совершенно очевидно, прекрасные мои, вот что. Ни в каких кущах боллитры пророки не обретаются. Пророков мы находим в местах самых непритязательных. И пророкам самим страшно. Это не святочное гадание на кофейной гуще. Это вопль: «Не вздумай сбываться!»
«Надо не просто писать, а рубить текст так, чтобы с самого ошметки летели. Чтоб с твоей открытой страницы мощью — пёрло! Чтобы — сносило твоим потоком! Быть яростным, пронзительным и смачным, как кусок сырого кровоточащего мяса по сравнению с распаренной без соли и перца белой рисовой крупой».
И знали бы вы, храбрецы, насколько жалкими перед вот этой мощью выглядят иные потуги боллитровцев. Вот, например, есть такая Ольга Славникова, которая получила в 2006 году (когда «Эпоха…» уже создавалась) целую огромную премию «Букер» за свой роман «2017», в котором гламурно пророчила майдан среди реконструкторов. «Ой, и слава Богу, что не сбылось», — отмахивалась она к наступлению заявленной в буквопродукте даты.
А случай Глеба Боброва нам доказывает, что художественное предвидение — имеет место, может быть. Но оно — такая вот зараза — не зависит ни от хотелок, ни от пожеланий заказчиков (которые могут осыпать вас какими угодно премиями). Оно — очень болезненная субстанция. Оно сдерёт с вас шкуру и заставит плакать кровавыми слезами.
И только в этом случае оно чего-то стоит.