Царапины на старой парте пересекались, сталкивались между собой. Если сильно прищуриться, можно было увидеть, как в одном месте они складываются в буквы «Н», «Е», «Т». При хорошем воображении. А оно у меня хорошее.

Ещё кто-то нарисовал карандашом глаз. Он смотрит на меня не моргая, отчаянно и испуганно.

А я смотрю на него. Тоже отчаянно и испуганно. Лишь бы не смотреть вверх. Там страшно. Хорошо, что у меня длинная чёлка. Я прячусь за ней, словно за шторкой.

Рядом сочувственно пыхтит моя одноклассница и лучшая подруга Янка.

– Ковалёва, я ещё раз спрашиваю: ты можешь рассказать стихотворение, которое было задано на дом?

Я чувствую, что Маргарита Семёновна, или, как называют её все в классе, Марго, теряет терпение. Наверняка её густые брови съехались на переносице. Между ними, словно трещина, пролегла суровая морщина. Ничего хорошего мне это не предвещает, но я молчу, упорно глядя на «глаз» парты и говорящие царапины. Ну нет же, НЕТ. Я НЕ МОГУ РАССКА-ЗАТЬ!

Сердце моё колотится всё быстрее. Я ощущаю, как подступают слёзы. Тошнит.

Голос Марго становится громче:

– Ковалёва, ау!

Хорошо, что она не вызывает меня к доске. Знает, что это бесполезно, но всё ещё пытается добиться от меня ответа. Наивная!

– Ковалёва, – Марго делает глубокий вздох, – ты учила?

Я киваю.

Кивнуть для меня несложно.

– Хорошо, напиши стихотворение в тетради. Но учти: тогда я буду проверять и орфографические ошибки тоже! Все остальные, откройте пока учебник на пятьдесят второй странице и выберите поговорки о явлениях природы.

Марго мученически вздыхает и возвращается к своему столу, задевая бёдрами парты. Она ужасно похожа на океанский лайнер, который случайно заплыл в крохотный речной канальчик и теперь пытается не сесть на мель.

Страх отступает. Сердце бьётся ровнее. Я с об-легчением вздыхаю и, взяв тетрадь, начинаю писать по памяти стихотворение.

– Марго чуть не лопнула от возмущения, – шепчет одними губами Янка, и я незаметно киваю.

Что поделать. Да, я довожу учителей до белого каления.

Я не знаю, почему молчу. Вернее, знаю. Потому что мне страшно. У меня начинает колотиться сердце. Оно лезет в горло и мешает говорить. Меня подташнивает. В любой момент могут политься слёзы. Но вот почему мне страшно – не знаю.

Я боюсь пристального внимания, многолюдных мероприятий, незнакомой обстановки. Но больше всего я боюсь взрослых. Родители не в счёт.

Вот только я не знаю, почему со мной такое происходит.

Психолог сказала маме, что это детская травма: испугалась взрослого или что-то такое. Мама ничего подобного вспомнить не может и пытает меня: как? что?

Но я тоже не помню!

В любом случае, была травма или нет, одно знаю точно – это мешает мне жить. У меня куча проблем. Особенно в школе.

Раньше всё было легче. Мама считала, что я просто очень застенчивая. И даже в школу меня отдали не в семь, а в восемь лет, чтобы я лучше адаптировалась. Но не получилось. В начальной школе наша учительница Тамара Михайловна считала, что я просто притворяюсь, и возмущён-но выговаривала маме:

– Да какая стеснительная? На перемене носится как угорелая, смеётся, болтает, а в классе молчит и смотрит на меня волком! А чуть что – плачет. Как с ней работать, я не знаю.

Мама в ответ что-то лепетала, неловко оправдываясь. Она у меня сама не очень-то решительная. Пасует, когда на неё наезжают.

Потом, уже дома, она вела со мной беседы, уговаривала быть посмелее. Только когда я перешла в пятый класс, мама наконец-то поняла, что самим нам с этим не разобраться.

Потому что мои проблемы возросли в несколько раз. А именно на столько, сколько новых предметов и учителей у нас появилось.

Мама устала выслушивать их жалобы и уже в середине сентября отвела меня к психологу.

Мне поставили диагноз – социофобия. Это ещё повезло, что я боюсь только взрослых людей, а не всех в целом!

Только вот выяснение причины моей стеснительности ничего не изменило.

Как ни обещали маме учителя, что будут внимательны ко мне, кажется, они не больно-то поверили в мой диагноз. Я же вижу, как их бесит, когда они задают мне вопрос, а я молчу. Если учитель хотя бы немного внушает доверие и не кричит, то могу кивнуть. А уж насчёт развёрнутого ответа – это не ко мне.

Если в начальной школе Тамара Михайловна в конце концов смирилась с моим молчанием или, скорее, махнула на меня рукой, то тут как всем объяснишь?

И вот я хожу к психологу. Но пока без толку. Хотя почему? В этом мире появился ещё один взрослый, которого я боюсь чуть меньше.

– Смотри, Алина, это кукла Варя! Она боится куклу Полину, потому что Полина старше и она учительница. Давай ты будешь Полиной. А я – Варей.

Психолог даёт мне в руки потрёпанную жизнью куклу, а сама берёт вторую, поменьше, и пищит тоненьким голоском:

– Ой, как же страшно. Мне надо рассказать Полине стихотворение, а я не могу! Наверное, Полина кусается! Или дерётся! Да, По-лина?

Я пожимаю плечами. Мне скучно. Никогда не любила играть в кукол, а уж в двенадцать лет и подавно. И вообще, глупая игра. Ну чем помогут эти куклы?

Но мне не хочется разочаровывать ни психолога, Наталью Сергеевну, ни маму, которая ждёт за дверью, и я вяло и бездумно топаю Полиной по столу. Говорить не хочется. Хотя психолог не такой страшный, но слова всё равно застревают в горле.

Потом я рисую, потом раскладываю карточки, и наконец-то занятие заканчивается.

– Алиночка, позови, пожалуйста, маму, а са-ма подожди в коридоре.

Я с облегчением выхожу за дверь. Очень хочется проверить сообщения на телефоне. Написать Янке, как меня тут мучат.

Мама выходит через несколько минут. Глаза грустные, но сама улыбается. Мама у меня классная. Она меня понимает и не ругает, хотя ей, бедной, достаётся даже от соседей, которые постоянно выговаривают, что я с ними не здороваюсь.

– Алина, Наталья Сергеевна предлагает записать тебя в художественную школу. Говорит, что давно заметила, как ты хорошо рисуешь. Может, попробуем? Как думаешь?

Я задумываюсь. Рисовать мне давно хотелось, но я боялась. Новые взрослые, новая обстановка, новые ребята. Я всегда с трудом привыкаю ко всему новому.

Ну а вдруг получится?

И я кивнула.

– Попробуем.

Это было в декабре. А в январе, с нового года, как с чистого листа, я в первый раз пошла в художку.

Было ужасно страшно, хотя мама решила меня проводить.

– Привет! Меня зовут Татьяна Павловна. А ты Алина? – Милая женщина с тёмными волосами вышла нам навстречу.

Она симпатичная, и улыбка у неё красивая, но всё равно чужая, незнакомая и взрослая. Сердце уже начинает колотиться быстрее.

Не дождавшись от меня ответа, учительница показала рукой на класс.

– Проходи, садись за свободный мольберт. Вон, рядом с Катей есть место.

Круглолицая девочка махнула мне рукой и улыбнулась:

– Сюда!

Остальные ребята с любопытством уставились на меня. Как же это неприятно!

Я посмотрела на маму, как на спасательный круг, но она отвела Татьяну Павловну в сторонку и стала что-то тихо ей говорить. Сто пудов про меня. Я знаю, что мама предупредила учительницу о моём диагнозе. Видимо, вносит последние инструкции. Учительница кивнула, а я разглядывала обстановку, стараясь не думать о своём страхе.

Класс не очень большой, но уютный, светлый.

Учеников человек пятнадцать, и все уже сидят за мольбертами и рисуют.

А-а-а! Угораздило же меня опоздать на первое занятие и стать центром пристального внимания! Хорошо хоть это не сборище взрослых. Тогда бы я точно умерла на месте.

Я стала робко протискиваться к свободному месту. Портфель бил меня по ногам, задевал стулья и мольберты. Чуть не свалил с табуретки чей-то стаканчик с водой. Я старалась не встречаться ни с кем взглядами, но круглолицая девочка сама посмотрела на меня и широко улыбнулась:

– Привет! Я Катя.

Я молча кивнула и села, хотя мне очень хотелось убежать. Потом оглянулась и поняла, что мама незаметно ушла. Я одна. Хотя нет, не одна, а с кучей незнакомых людей.

Татьяна Павловна кивнула мне издалека:

– Алина, у нас сегодня задание изобразить зиму. В любом стиле. Любыми материалами. Подумай, что для тебя зима? Острое и колючее или пушистое и мягкое. Это узор на стекле, геометрическая безупречность снежинки или хаотичность вьюги? Это может быть портрет Снежной королевы, лесной пейзаж, просто пятна и линии. Главное – передать свои ощущения. Нарисуй так, как умеешь. Хочу познакомиться с тобой поближе через твой рисунок.

Я сидела, искоса поглядывая на другие работы. Было страшно. Все так хорошо рисуют, а я? Вдруг никому не понравится моя работа? А что, если учительница увидит рисунок и станет ругать? А вдруг накричит? Почувствовав, что от всех этих мыслей меня начинает колотить, я тряхнула головой, чтобы избавиться от лишних фантазий, и стала думать о зиме. Зима. Она мне нравится. Бывает молчаливая и тихая, прямо как я. А бывает холодная, колючая и неприветливая, тоже как я.

Я взяла карандаш, и рука сама начала выводить на листе ломаные линии, узоры и завитушки.

Я так увлеклась, что забыла, где нахожусь. Но вдруг сердце забилось сильнее, и я почувствовала лёгкий приступ паники. За спиной стояла учительница:

– Алина, как красиво у тебя получилось. Это похоже на ледяное безмолвие. Правильно я поняла?

Я молчала, борясь с тошнотой.

Татьяна Павловна тоже помолчала и, не дождавшись от меня ответа, добавила:

– Что ж, пусть это будет тайной. Каждый может увидеть здесь своё. Главное, мне нравится композиция. А в цвете будет ещё лучше. Теперь бери краски. Сегодня мы рисуем только холодными цветами. Ты знаешь, какие это?

Я знала, но снова ничего не ответила.

Тогда Татьяна Павловна показала мне цветную диаграмму на доске.

– Вот смотри, тут всё нарисовано. Здесь холодные, здесь – тёплые. Думаю, что ты и сама всё это знаешь. А сейчас все могут идти на пе-рерыв.

Она отошла от моего мольберта, и тошнота отступила.

На перемене меня расспрашивали, где учусь, в каком классе, и я спокойно отвечала, потому что все были какие-то нестрашные. И даже не сказали ничего обидного про моё молчание. Только одна полная девочка с длинными косами спросила громко и подозрительно:

– А ты что, немая?

Я ответила, что да. И все рассмеялись.

В общем, время пролетело незаметно. Я даже не ожидала. И когда в конце занятия Татьяна Павловна снова похвалила мой рисунок и спросила: «Ну что, Алина, ещё придёшь?», я даже еле заметно кивнула.

И вот уже второй месяц я хожу в художку. Мне нравится. Татьяна Павловна старается меня не трогать. Я не прошу у неё помощи, но она сама часто подходит ко мне и говорит, что исправить. Сама задаёт правильные вопросы, на которые я могу кивнуть или отрицательно помотать головой.

И ребята хорошие. Даже Лида, девочка с длинными косами, которая в первый же день назвала меня странной, оказалась не злой, а просто со своими тараканами в голове.

Но больше всего мне нравится Катя. Я ей завидую. Вот уж кто не боится быть в центре внимания и обожает разговаривать не только с ребятами, но и с учителями. Мне такой никогда не быть. Хоть сто лет к психологу ходи.

Незаметно пролетел месяц, потом другой. Наступила весна.

Сегодня у нас чёрно-белая графика. С одной стороны, это классно, я люблю рисовать маркерами, с другой – нужно всё заранее продумывать, как в шахматах. Ведь если закрасить чёрным не там, где надо, то шаг назад не сделаешь, действие не отменишь. Это вам не на планшете рисовать.

Сначала всё шло отлично.

А потом я, видимо, чего-то не поняла, а звать учительницу, конечно, не стала, и…

В общем, сама сообразила, что ошиблась. Тут ко мне подошла Татьяна Павловна, глянула на работу и вскрикнула. Да так громко, что сердце моё тут же заколотилось и к глазам подступили слёзы.

– Ой, Алина, ты не то закрасила! Что же меня не позвала! Я бы тебе подсказала. Эх!

Она замолчала, и я сквозь чёлку видела, что она смотрит на меня и лицо у неё расстроенное.

«Это потому, что я всё испортила», – подумала я, но Татьяна Павловна вдруг сказала негромко:

– Ну ничего. Попробуем исправить. Это даже интересно – придумать, как выкрутиться из ситуации. Я тебе помогу. И, пожалуйста, Алина, извини, что я так отреагировала. Просто испугалась за твою работу.

Татьяна Павловна улыбнулась и добавила:

– Честное слово, я больше так не буду.

Извинение было для меня таким неожиданным и прозвучало так искренне, что мне сразу стало легче. Первый раз передо мной извинился учитель! И это было так необычно.

Плечи мои распрямились. Тошнота отступила.

А Татьяна Павловна снова улыбнулась и сказала:

– Ну что ж, попробуем спасти твою работу.

И мы её спасли. Удивительно, но оказалось, что белая замазка – это супернужная вещь в работе с графикой!

Когда занятие закончилось, Татьяна Павловна вышла со мной в коридор и подошла к маме.

– Мы будем делать выставку детского творчества в честь юбилея нашей школы. Я отбираю работы ребят. Хочу и Алинину работу выставить. Это будет большое мероприятие – желательно, чтобы все участники пришли. От родителей тоже понадобится помощь. Вы с Алиной будете участвовать?

Мама посмотрела на меня одновременно с надеждой и тревогой.

– Алиночка, что скажешь? Хочешь на выставку? Мы в деле?

* * *

– Она сказала: «Да!», да!!!

Было по-весеннему тепло и солнечно, мама стояла посреди улицы и, не стесняясь прохожих, ликующе кричала в трубку. Даже без громкой связи было слышно, как психолог переспрашивает:

– Да?

– Да!

– Да, да?

– Да, да!

Это звучало так забавно, что я не выдержала и рассмеялась, а вслед за мной засмеялась мама и даже Наталья Сергеевна в трубке. И мы просто хохотали как ненормальные, ни на кого не обращая внимания, и это было удивительно и здорово!

А ведь я просто сказала: «Да»!