Вода менялась.

Гэри обратил внимание на причудливые цвета Лощинной реки при дневном свете: в некоторых местах вода была зеленоватой, а в других – почти черной, сменяясь серыми оттенками руин. С наступлением ночи река погрузилась во тьму, обретя цвет раскаленной смолы, а лунный свет заставил ее поверхность блестеть как влажная кожа. Теперь, когда они были на реке, Гэри мог видеть волны вблизи и то, как они становились все менее плавными, чем дальше они заходили. Вода стала мутной. От нее исходил резкий запах. Это был не болотный запах, столь распространенный в южных водоемах, как сернистая вонь пердежа, пропитавшая всю Джорджию, но вонь настолько сильная, что граничила с насилием.

Протянув руку, Гэри окунул два пальца в реку. Прикосновение было ледяным, обжигающим до костей. Когда он вытащил пальцы, на них выступила солоноватая слизь, по консистенции напоминающая алоэ вера или сперму, только черная, как чернила.

– Что за черт? – сказал он себе.

Джун посмотрела на него в ответ без всякого выражения, демонстрируя не больше эмоций, чем манекен в универмаге. Прежде чем Гэри успел что-либо сказать, она снова отвернулась, уставившись на реку впереди и глубокие объятия ущелья.

Гэри тоже уставился туда. Известняковые стены, окружавшие их, стали выше, мертвые деревья вырисовывались на фоне звезд, как отчаянные когти земли, пытающейся сойти с солнечной орбиты. На какой высоте над уровнем моря находились эти зазубренные скалы? Как далеко они забрались в эту неизведанную пустыню? На сколько миль во всех направлениях их отделял цивилизованный мир? Как далеко они были от дома?

Дом.

Такая оригинальная идея. Но что такое дом без семьи? Как может существовать дом без настоящей любви, которая наполняла бы его? Гэри отказался от этой идеи, как и от всех других важных моментов, которые должны были сопутствовать жизни мужчины. Следующего этапа не будет, только печальное продолжение этого серого забвения, пока он не обретет спокойствие в могиле. Его жена была мертва, а их единственный ребенок был убит у нее в животе. Гэри нравилось думать, что они обрели покой. Это он был тем, кто оказался в аду.

Гэри не ходил на свидания и не пытался вступить в новые отношения. Он не надеялся завести ребенка от другой женщины. Он даже не прилагал усилий к самосовершенствованию, чтобы стать более привлекательным для противоположного пола. Любая женщина, проявлявшая к нему интерес, вызывала серьезные подозрения. Гэри не доверял им. И всякий раз, когда какой-нибудь женщине удавалось пробиться сквозь стену и сблизиться с ним, Гэри отталкивал ее, потому что не хотел, чтобы она страдала из-за необходимости заботиться о нем. Он считал, что женщины заслуживают большего. Втянуть кого-то еще в водоворот своих постоянных страданий было бы преступлением, которого он никогда бы себе не простил.

Гэри Чатмон был более одинок, чем когда-либо. Говорят, что лучше любить и потерять, чем не любить никогда, но Гэри сомневался в этом – по крайней мере, в его случае дело обстояло иначе. Все, что он когда-либо любил, отнял град пуль. Действительно ли было бы лучше, если бы он никогда не встретил Лейси?

Дом.

Гниющие лачуги на берегу реки были даже какими-то уютными. Жители гор, может, и странные, но у них были семьи в этих ветхих хижинах. И все же в этих захолустьях были и одиночки. Гэри задавался вопросом, смог бы он вести отшельнический образ жизни, как эти горные отшельники, смог бы жить за счет земли без электричества и водопровода, добывая себе ужин с помощью удочек и двуствольного дробовика. Он мог бы проводить ночи за чтением великих русских романов при свечах. Это была романтическая мысль, но мало совместимая с реальностью. Здесь у Гэри было гораздо больше шансов сойти с ума – как, похоже, и у местных – и в конце концов начать бродить по округе, распевая, как тот сумасшедший проповедник, или делать то, что делал Эдмунд Кокс.… Гэри остановил эту мысль.

Нет. Ты никогда не станешь таким, как Эдмунд Кокс. Ты можешь сойти здесь с ума, но ты никогда не станешь выпускать людям кишки и заниматься сексом с их отрубленными головами.

У слабого психического здоровья Гэри были свои пределы. Его манило не убийство, а самоубийство. Эта мысль кружила вокруг других его мыслей, прячась в паутине разума только для того, чтобы снова появиться в случайных играх в прятки. Даже когда желание было подавлено, оно все равно оставалось, своим убаюкивающим зовом напоминая Гэри, что всегда есть выход. Оно сопровождало каждую попытку повысить уровень серотонина в крови, подавляя эффект всех антидепрессантов и стабилизаторов настроения, которые могла предложить медицина. Самоубийство было для него единственным истинным облегчением, последней надеждой обрести покой.

Лейси хотела бы, чтобы он жил дальше. Гэри знал это. Ей было бы неприятно видеть, во что он превратился после ее убийства, и это заставляло его ненавидеть себя еще больше. Даже сейчас он подводил жену – так же, как когда не смог защитить ее и ребенка. Если бы только он был лучшим кормильцем, Лейси не пришлось бы продолжать работать во время беременности и она не оказалась бы в тот день в школе. Все говорили Гэри, что он ничего не мог сделать, что он не должен винить себя в их смерти, и, хотя он знал, что так и есть, это никак не мешало ему цепляться за чувство вины. Как упрямый пес, он вцепился в нее зубами и отказывался отпускать.

Гэри вздохнул, вытирая слизь с руки.

Как долго они здесь пробыли? Почему он вообще здесь оказался? Бродить по лесу в поисках тела Джессики Хонг было достаточно нелепо, но теперь он был в украденной лодке с двумя другими искалеченными душами, направляясь все глубже в самое сердце неизвестности без плана и четкого пути домой.

Дом.

Не это ли удерживало его здесь? Что ему больше некуда было пойти? Гэри никто не ждал. У него даже не было питомца. Кто бы заметил, если бы он так и не вернулся? Гэри часто проводил целые дни, не заговорив ни с одной живой душой. Он ожидал, что умрет один, как какая-нибудь старая кошатница, а полиция взломает дверь через несколько недель после его кончины, когда соседи позвонят, чтобы сообщить о зловонии смерти.

Гэри напрягся при этой мысли. Зловоние смерти.

Вот о чем напомнил ему запах реки. Это был не рыбный запах, как в некоторых реках, а острая вонь разлагающейся туши.

Однажды в стенах их с Лейси дома умерла крупная мышь. Это вынудило Гэри взломать стену молотком, чтобы вытащить трупик. Лейси дважды постирала их пропитавшуюся вонью одежду, прежде чем решила выкинуть и купить новую. Этот запах был ужасен, но смрад человеческого разложения был еще ужаснее.

Гэри видел не так уж много трупов. Он был частным детективом, а не полицейским. Но дело об одном пропавшем человеке привело его к трупу. Молодой человек умер от передозировки в своей машине на парковке заброшенного торгового центра. Было лето, и тело изжарилось, раздулось и быстро разлагалось. Запах был настолько ужасен, что Гэри, получив наводку, буквально шел по его следу. Это был первый труп, который он увидел вблизи. Второй случай представился, когда ему пришлось опознавать свою жену в морге. Официальные лица предупредили Гэри, что ему не следует видеть ее в таком состоянии, но он настоял на своем. Он проведет остаток своей жизни, жалея, что не послушал тех официальных лиц.

Запах от реки был почти такой же, как от разбухшего трупа в раскаленной машине. Гэри чувствовал, что чем дальше они плывут вверх по реке, тем сильнее становится зловоние смерти. Он чуть было не спросил остальных, чувствуют ли они тот же запах, но передумал. Какая разница, чувствуют они или нет?

Ни одного из них нельзя было остановить. Кит хотел заполучить своего убийцу. А Джун… что ж, Гэри не был уверен, чего добивается Джун, и чем больше наблюдал за ней, тем меньше ему хотелось знать правду. Девушка была окутана сверхъестественной аурой. Она будто принадлежала к другому виду, как персонаж научно-фантастического фильма. В ней была какая-то пустота, которая пугала Гэри, а молодость девушки делала ее безжизненность еще более тревожной.

Гэри посмотрел на нее сзади. Длинные волосы, черные, как вороньи перья, развевались на ветру. Когда Джун смотрела на воду, силуэт ее бледного лица вырисовывался на фоне луны. Казалось, она пытается разгадать тайну, которая привела ее к Лощинной реке. В таком месте, как это, все секреты были темными, а молчание – изобличающим. Действительно ли Джун боготворила Эдмунда, как предположил Кит? Могла ли она на самом деле испытывать вожделение к такому неоспоримому злу? Хотя она и казалась странной, трудно было представить, чтобы она заискивала перед серийным убийцей. Но это, вероятно, относилось к любым фанаткам маньяков. Никто не ожидал, что их дочь, когда вырастет, влюбится в следующего Теда Банди.

Сейчас имел значение только один вопрос: могут ли они доверять Джун?

Но это вызвало еще один пугающий вопрос: мог ли Гэри доверять Киту?

Гэри чуть было не обернулся, чтобы посмотреть на полицейского, но его охватил необъяснимый страх. Возникло странное чувство, что если он обернется, то увидит в руке Кита пистолет – и это будет последнее, что Гэри увидит. Хотя у него не было никаких оснований для такого сценария, в тот момент Гэри принял его как абсолютную истину. Поэтому вместо этого он наблюдал за Джун на носу, за ее профилем, похожим на профиль херувима, за ее сальными волосами, колышущимися, как кривые ножки умирающей черной вдовы.

Ее губы приоткрылись, когда луна наполнилась кровью.

Голубой свет сменился фиолетовым, а затем мир стал бордовым. Краснота была достаточно яркой, чтобы разглядеть реку и окружающие леса, а луна превратилась в багровое солнце. Гэри ахнул и быстро заморгал, надеясь, что это иллюзия, игра воображения, а не реальность как таковая. Они словно попали в другое измерение, в адский пейзаж из коралловых скал и сломанных деревьев, где текла бордовая река, похожая на кровь мертвых богов. То, что не было красным, было черным: ущелье, тени в чаще, возвращающиеся грозовые тучи. Краснота создавала мрачные очертания мира, который они оставили позади, как размытый образ далеких гор на дымчатом горизонте. Это исказило черты известной вселенной, превратив их в гротескные аберрации, как будто мир раскололся и был склеен заново – модель, выкованная жестокой рукой.

Сердце Гэри ушло в пятки. Он открыл рот, но не издал ни звука. Если остальные и заметили, как преобразилась местность, то никак не отреагировали. Они казались застывшими, как будто… как будто пораженными трупным окоченением.

Ноздри Гэри наполнились отвратительным смрадом разложения. Хотя запах стал невыносимым, слезы на глаза навернулись не из-за него.

Возвышающиеся стены по обе стороны реки сдвинулись, изменив свою форму. Камень трещал как гром, и каждый треск сланца звучал по-разному. Звуки стали музыкальными, но искаженными, каждая новая трещина в известняке издавала новый звук, похожий на бренчание перебираемых струн электрогитары. Это была блюзовая панихида. Безумная акустическая слайд-гитара подчеркивала этот мрачный реквием, за которым следовала приглушенная перкуссия, похожая на скрежет цепей по бетону. По ущелью разнесся скрипучий баритон, звучавший наполовину как голос человека, наполовину как голос зверя, он жалобно завывал, как лайка с Аляски, и в то же время словно исполнял евангельский гимн.

Когда стены рухнули, на их месте обрело форму что-то иное.

Гэри уставился на блестящие металлические коробки. Они были шести футов высотой и стояли бесконечными рядами, а их содержимое надежно хранилось на маленьких висячих замочках.

«Школьные шкафчики», – понял Гэри, затаив дыхание.

Река крови теперь покрывала кафельный пол. Коридор тянулся между шкафчиками точно так же, как Лощинная река текла по лесу Бийца, влажно поблескивая красным, а звуки ударов превращались в стаккато выстрелов. Гэри вздрагивал, и с каждым выстрелом из лужи крови поднималось очередное маленькое тельце, похожее на мертвеца в бассейне. Дети плавали в собственной крови, от выходных отверстий поднимался пар в холодном воздухе. Еще один звук гудящей гитары – и все шкафчики распахнулись, обнажив мертвых детей, лежащих в них, как в гробах. Подул злобный ветер, принеся с собой запах человеческой гнили, и опавшие листья затрещали как тлеющие угли, разлетаясь по этому адскому залу.

В конце коридора стояла Лейси. Она уставилась на Гэри, затем направилась к нему. От ужаса у него перехватило дыхание. Гэри не мог пошевелиться, заговорить или отвести взгляд, как бы сильно ему этого ни хотелось. Его мертвая жена подошла ближе, река крови расступилась перед ней, как будто она была Моисеем, орошая тела убитых детей, которые продолжали прибывать.

Слезы катились по щекам Гэри. Лейси выглядела так, как он видел ее в последний раз, с пулевым отверстием прямо под правым глазом, там, где вдавилась скула. Только на этот раз раны были свежими. Кровь сочилась из каждого отверстия на голове и пропитывала блузку. Лейси нащупала пуговицы, затем просунула руку внутрь и разорвала рубашку, обнажив пулевые ранения на своем раздутом животе.

– Я люблю тебя, Гэри, – сказала она с полным крови ртом.

Лейси обеими руками впилась в раны на животе, разрывая плоть. Кровь вытекала из полости алым водопадом, напоминая шум бурлящей реки.

– Нет! – закричала Лейси. – Мой малыш! Пожалуйста, нет, мой малыш!

Гэри заплакал, когда его жена запустила руку в свою утробу и вытащила крошечный скелет.

Он открыл рот и закричал.