Мир.

Это все, чего на самом деле хочет мужчина, не так ли? Тишина и покой лесов – моих лесов, его лесов. Говорят, что пустыня – это царство Божье. Это то, что я слышал в детстве. По воскресеньям вся семья собиралась в долине и стояла на берегу реки, слушая, как этот сумасшедший ублюдок дьякон Джонс улюлюкает и вопит о Господе. Он был первым и последним человеком, которого я когда-либо боялся… не считая папы, конечно. Чтобы доказать свою веру в Бога, Джонс пил стрихнин и позволял змеям кусать себя. И когда он крестил тебя в той реке, то долго держал тебя на дне, чтобы ты подумал, что вот-вот сам встретишься с Господом.

Когда мне пришло время окунуться, старый дьякон цитировал послание к Коринфянам. Я до сих пор слышу каждое его слово: «Не преклоняйтесь под чужое ярмо с неверными, ибо какое общение праведности с беззаконием? Что общего у света с тьмою?»

Я знал, что он использовал эти слова, чтобы поговорить обо мне. Этот проповедник знал, что я – тьма, даже раньше, чем я сам. Так что, возможно, он не был таким уж сумасшедшим в конце концов.

Я убежал, прежде чем дьякон смог меня окунуть. Я слишком боялся, что он утопит меня и мое тело навсегда останется в этой холодной черной реке. Вскоре после того дня дьякон Джонс утопил своих собственных малышей. Убил их. Случайно или нет, никто не знает. Никто, кроме дьякона. Думаю, это сделало его еще более безумным. Мне нравится думать, что эти маленькие дети были принесены в жертву, как когда Бог велел Аврааму убить своего сына. Только дьякон закончил дело, и это была жертва не Богу, а Речнику.

Я знаю, что ты знаешь, Лори. Нельзя заявиться в ту хижину с пустыми руками, не так ли? Я знал, что ты заставишь меня гордиться тобой и докажешь свою любовь. Женщина должна быть предана своему мужчине, и я не мог и мечтать о более преданной возлюбленной, чем ты, дорогая.

Вот почему ты возвращаешься со мной – возвращаешься домой.

* * *

Эдмунд добрался до своей хижины как раз в тот момент, когда морось перешла в дождь. Одного вида маленького обветшалого здания было достаточно, чтобы у него подкатил комок к горлу, воспоминания нахлынули на него теплыми волнами: окровавленная молодая женщина, кричащая на полу; изящные ножки, отрезанные по щиколотку; выпотрошенное тело, катящееся по ступенькам. Среди них были девушки из города, но также и приезжие, в том числе туристка, которая была настолько глупа, что оказалась в этих лесах одна. Откуда бы они ни были родом, Эдмунд подвергал своих любимиц одной и той же восхитительной пытке, проверяя их болевой порог, а затем наносил удары молотком, пырял и рубил. Он охотился за темноволосыми, больше всего Эдмунду нравились азиатки, но, когда ему отчаянно хотелось убивать, было достаточно любой молодой женщины.

Эдмунд шагнул в зловонную сырость.

– Дом.

Запах гнили проник в его ноздри, вызывая возбуждение в чреслах и слюноотделение. В его голове промелькнули яркие мечты, синапсы затрещали как молнии, и Эдмунд сжал руки, нащупывая воображаемое горло. Новые жертвы украсят его хижину. Сердце забилось чаще, когда он представил, как Лори приходит сюда в поисках ключа, волоча за собой свою простодушную сестру.

Эдмунд вернулся сюда с похожей целью.

Вокруг двери в подвал роились мухи. В детстве Эдмунд представлял, что это люк, как в средневековом замке, через который ничего не подозревающие жертвы попадают в камеру пыток. В то время он использовал мышеловки. Застрявшие грызуны отлично подходили для тренировок. Эдмунд использовал иглы, спички и приспособления для снятия шкурок, пока мыши были еще живы. Повзрослев, он переключился на людей, но по-прежнему использовал те же инструменты и методы. Он был приверженцем традиций и ценил классику.

Когда Эдмунд открыл дверь в подвал, его окутал отвратительный запах смерти, сопровождаемый роем жужжащих насекомых. Они щекотали кожу. Эдмунд причмокнул губами, когда несколько насекомых попали ему в рот, затем медленно спустился по лестнице, остерегаясь древесной гнили. Каменные стены пробудили в нем воспоминания о том, как в юности он притворялся пещерным человеком, примитивным гуманоидом, предшествующим homo sapiens, – зверем. Преуспел ли он в своих стремлениях, став взрослым? Эта мысль позабавила Эдмунда, когда он увидел свою любимую на полу подвала.

– Вот и ты, – сказал он.

Когда Эдмунд видел ее труп в последний раз, он только-только начинал разлагаться. Мышцы застыли от трупного окоченения, но тело еще не распухло. Благодаря холоду этого подземного склепа тело сохранялось гораздо дольше обычного, но активное разложение не могло продолжаться вечно. Теперь плоть и внутренние органы превратились в кровавую кашу. Немного мышц осталось, но труп был серым и похожим на скелет, ткани были изъедены. В груди копошились личинки. Насекомые и черви с ненасытным остервенением пировали в сухожилиях.

– Привет, малышка, – сказал он. – Рад снова тебя видеть.

Опустившись на колени рядом с трупом, Эдмунд заметил, что у его любимой выпали ногти и оставшиеся после пыток зубы. Он этого не ожидал. Смерть была таинственной госпожой, всегда полной сюрпризов. Один за другим он собрал ногти. Два из них свисали с иссохших пальцев, поэтому Эдмунд очистил их от остатков плоти. Он вытащил из кармана бумажный сверток и достал свое сокровище из человеческих останков: палец Лори, зубы Нико, губа Шоны, а теперь еще и ногти Джессики Хонг.

Эдмунд вонзил ногти в ком из плоти и костей, проткнув губу Шоны так, чтобы ногти торчали в ряд, как бородки ключа.