Тут у нас на работе умерла одна дамочка. Не то чтобы очень молодая, а скорее уже тетенька в летах, но не старуха. Она была тихая и малозаметная, и с ней поэтому было комфортно работать. Всегда ведь приятно делать дело с человеком, который в трудовом процессе не вскрикивает и не хватается за голову и прочее, а, спокойно глядя перед собой, осуществлияет, что должен. Она и скончалась внезапно и тихо – так вот, совершенно ни с того ни с сего, взяла и преставилась.

Вообще-то она отошла в мир иной не то чтобы совсем уж неожиданно. Года три назад у нее был рак в последней стадии. Во всяком случае, все так считали. Ей было плохо, ее устроили в раковый институт, полагая, что оттуда она уже не вернется. А через пару недель тамошние врачи-специалисты сказали, что никакого рака у нее нет, ни в какой стадии. И выписали на волю.

Она еще три года прожила, бесшумно и мирно работая у нас в отделе. И теперь вдруг ее не стало. Отчего – пусть опять-таки врачи разбираются.

Это я вот к чему.

Все-таки, видимо, Бог, Который Один волен в жизни и в смерти человеческой, явил ей очень великую милость: заменил все онкологические мытарства на такую скоротечную смерть. И взял к себе на суд просто так – из жизни временной к порогу жизни вечной.

Я предполагаю, что Божье решение в этом случае объясняется следующим образом: за то, что она была тихий человек.

Это, между прочим, великая редкость. И если мы оглядимся вокруг себя и на себя самих, то увидим, что людей, которые не шумят и не надоедают друг другу всякими своими деятельными проявлениями, и при этом делают то, что должно – таких людей окажется – раз, два и обчелся.

Правда, если посмотреть с другой стороны, то, когда с человеком удобно и спокойно, это еще не значит, что прекрасно и плодотворно.

Даже наоборот: если говорить о результате трудов, то гораздо лучше получается, когда соработники в творческом процессе требуют то и это, сталкиваются лбами, ругаются, размахивают руками, выбегают в гневе из комнаты, пьют валерьянку, возвращаются обратно и, стиснув зубы, продолжают совместное дело.

Вот, например, революция. Кругом ужас неописуемый, все ссорятся, воюют, рушат, мучают друг друга как могут, а при этом расцвет поэзии, живописи, театра и тому подобное. Творческие птенцы взмывают орлами, потенциальные гении переходят в действительное состояние. Цветаева из барышни со стихами превращается в поэта невероятной силы. Гумилев встречает свой «Заблудившийся трамвай». Есенин, выйдя из сени березок, выдает исповедь хулигана. Грин в голодной дымке житейского моря вдруг видит алые паруса. И так далее. Даже старики, пущенные, казалось бы, в расход, выкликают лебединые песни помолодевшими от злобы голосами.

Вдруг выясняется, что ковыляющие, ползающие, прямоходящие могут летать. Взлетают, один гений за другим, как воздушные гимнасты в подкупольную высь.

С этими думами мы едем на трамвае в одна тысяча девятьсот… не помним точно, каком году. Переехали по мосту речку Фонтанку и остановились у круглого здания. Вагоновожатый объявляет:

– Госцирк!

Странное такое название: как будто в советское время в Ленинграде существовал другой цирк, тем более частный. Но почему-то остановка именно так называлась, и на табличке до сих пор написано: «Госцирк».

Там, под этим куполом… Который, если смотреть снизу, кажется бездонным, как небо, а на самом деле смонтирован из жестких стальных конструкций… Под этим куполом ежедневно совершается то, чего не может быть. Там мамзель Фрикасе на одном колесе, там «на последний страшный номер вышла женщина-змея». Люди летают, собаки говорят, морские котики играют в волейбол, и лев не откусывает человечью голову, доверчиво вложенную ему в пасть. Выбегает клоун в шляпчонке набекрень, в клетчатом пиджаке и с собачонкой Манюней и, пошалив немного, превращается в говорящую голову.

Однако самое смешное, что на этом вот манеже выступал Ленин.

Тот самый, Ульянов-Ленин Владимир Ильич. Только не в клетчатом пиджаке, а в сером. И не в шляпе, а в кепке. Но он был рыжеватый, хотя и изрядно лысоватый, и с рыжеватой бороденкой. Так что если ему сделать кепку поразляпистее и ботинки на три размера больше, то мог сойти за клоуна.

Правда, это было давно, в 1917 году, весной.

И Коллонтай там выступала, наподобие женщины-змеи.

И Дальский бывал, тем более что жил он тут, в доме прямо напротив. И Блок захаживал еще до революции, изучал приемы французской борьбы.

И мы рискуем предположить, что это одно из немногих мест в мире, где хотя бы разок побывали все герои этой книги.

А дело, кроме всего прочего, в том, что цирк тогда (я имею в виду здание, а не артистов, хотя про артистов, наверно, можно сказать то же) оказался в эпицентре революционного вихря. Он расположен рядом с заведениями, где кипели мятежные страсти. В эту сторону пойти – в нескольких сотнях шагов Инженерный замок, где юнкера: Николаевское военно-инженерное училище; в другую – Михайловский манеж, в коем дислоцирован дивизион блиндированных автомобилей (броневиков). Чуточку дальше по Инженерной улице – комендантское управление, офицерская электротехническая школа и прочее. Недалеко Павловские казармы и Школа прапорщиков в Анненшуле[290] на Кирочной. И во всех этих зданиях – массы молодых мужчин, томящихся в оковах казарменного быта, и довольно много оружия. Революция сорвала оковы, и люди в шинелях принялись разгонять уставную скуку митингами. А где митинговать, как не в цирке? Тут и видно хорошо, и слышно, и присесть есть где, и в дождливую погоду не капает.

И вот, весна семнадцатого года. Судя по ветерку и солнышку – май. Мы вытискиваемся из плотно набитого трамвая на этой самой остановке. К широким дверям цирка текут ручейки – люди в серых шинелях и черных демисезонных пальтишках. Фуражки набекрень, шляпы, картузы. Можно подумать (и мы вначале так и представили себе), что в цирке Чинизелли выступление знаменитого фокусника. Но нет.

Мы приближаемся. Мы видим цирк как бы в разрезе: стена стала прозрачной, перед нами прямо и внизу полукруг арены, над ним перевернутый полуконус зрительских мест. В партере и амфитеатре все заполнено серыми шинелями и черными пальто. Гул голосов, подобный жужжанию миллионов мух над компостной ямой. Прямо перед нами у манежа – солдат с георгиевской медалью на груди и штатский в шляпе. Они поворачиваются туда и сюда, как на пружинах.

Солдат. Веселые сцены!

Штатский. Разоблачение измены!

Солдат. Полные сборы!

Штатский. Огромный успех!

Оба хором: Вход (что приятно) бесплатно для всех!

Штатский. Раскроют кадеты большевистские секреты!

Солдат. Про то, как Ленин, шельма, брал деньги у Вильгельма!

Штатский. Выход – приватно…

Солдат. Живьем – не для всех. (Штатскому.) Заходи, товарищ! За вход денег не берем.

Штатский (обращается к нам). Я зашел. Огромное помещение цирка было полно народу. Здесь собрались инвалиды войны, кое-где мелькали офицерские шинели, но преобладали солдаты. Ждали главного оратора. Наконец он появился. Это был Бобрищев-Пушкин, депутат Государственной думы. Обращаясь к собравшимся, называя их «братьями», оратор взывал к их «гражданской совести» и внушал мысль о необходимости продолжать войну «до победного конца»[291].

Пространство погружается во тьму. Гул стихает. Луч прожектора сверху образует световой круг на арене. В круге – трибуна, раскрашенная красным и черным в футуристической манере. Симметрично замерли униформисты, они же акробаты. На трибуне – приличный господин в пенсне, с белым лицом, с большой, как будто приклеенной бородой, в белом костюме.

Господин в белом. Братья! Товарищи! Герои Великой войны! В то время как вы проливали кровь на полях сражений, в то время как наши армии терзал железный коготь Вильгельма, здесь, в тылу, нашлись люди, которые хотят украсть у вас плоды ваших побед! (Шум, крики: «Кто они? Покажите!») Да, я говорю о тех, которые тайно берут деньги у германцев! Которые, притворяясь революционерами, продолжают дело царицы-немки и Гришки Распутина!! Да, я говорю о них! о тех, кто губит дело народной свободы! о большевиках!

Ударяют литавры. Униформисты-акробаты делают кувырок в воздухе. Шум в публике.

Господин в белом. Братья! Родные мои! Товарищи! Не поддавайтесь предательской пропаганде! Прислушайтесь к голосу гражданской совести и идите на фронт! Стальным кулаком вашей воли мы вместе с доблестными союзниками сломим злую силу!

Оркестр начинает играть «Слышали деды, Война началася…» (припев: «Смело мы в бой пойдем»), сначала тихонько, потом громче. Человек на трибуне набирает воздуху в грудь и взмахивает руками.

Господин в белом. Да здравствует война до победного конца!!! Долой врагов свободы! (Замирает на трибуне, как статуя.)

Марш обрывается. Литавры. Акробаты – кувырок в обратную сторону. Из публики слышны выкрики:

– Ура! За победу!

– Сам иди на фронт, если такой умный!

– Пенсне-то, еще пенсне надел!

– Да здравствуют союзники! Да здравствует великая Россия!

Штатский. Речи Бобрищева-Пушкина накалили атмосферу. Появились транспаранты, знамена с лозунгами, призывавшими продолжать войну до победы, и призывы, направленные против большевиков. Нужно было что-то немедленно предпринять. Я поспешил в особняк Кшесинской, где помещался ЦК партии, и через несколько минут разговаривал с Лениным (исчезает).

Солдат. Почтеннейшая публика! Наш товарищ-рабочий исчез. Поищем его вместе! (Униформисты бродят по манежу, заглядывая под барьер.) Нет! Его нигде нет! Он дематериализовался! Но скоро материализуется обратно! Пока его нет, поиграем в машину времени!

Голоса из публики. А где она? Давай! Крути свою вертушку!

Солдат. Фокус-покус-мокус! Включаем машину времени! Жу-жу-жу! Быр-быр-быр! Поехали!

Штатский (появляется из воздуха). Тысяча девятьсот тридцать пятый год.

Солдат. Ленинград, после убийства Кирова.

Штатский. К протоколу обыска приложен акт.

Солдат. Мы, нижеподписавшиеся сотрудники НКВД и управдом дома номер десять по Моховой улице, составили настоящий акт в том, что при начале обыска гражданин Бобрищев-Пушкин А. В. самолично вручил сотрудникам НКВД написанные им две тетради стихов и записей. Одна тетрадь под названием «Книга моего гнева» и вторая без названия. В чем и подписываемся.

Белый господин падает с трибуны. Униформисты ставят его на ноги между солдатом и штатским.

Штатский. Ваше имя, отчество, фамилия, чем занимались до революции?

Господин. Бобрищев-Пушкин Александр Владимирович. Из потомственных дворян. Товарищ председателя Союза 17 октября, служил в Георгиевском комитете. Был при Деникине в Новороссийске, эмигрировал в Сербию, оттуда во Францию.

Штатский. В каком году вы вернулись в Советский Союз? (С размаху влепляет господину затрещину.)

Господин (падает и вскакивает). В 1923 году я вернулся в Советский Союз по амнистии, данной мне Лениным.

Штатский. Вы, кажется, выступали здесь и, называя товарища Ленина немецким шпионом, призывали к «войне до победного конца»? (Дает затрещину.)

Господин (падает и вскакивает). Да, я сторонник «войны до победного конца», и я никогда не был сторонником социализма.

Штатский. Среди кого вы распространяли ваши контрреволюционные произведения? (Затрещина.)

Господин (падает и вскакивает). Они не были предназначены для распространения, но я два раза читал своему товарищу. Не исключена возможность, что в соседней комнате кто-либо мог слышать мое чтение.

Штатский. Есть ли в семье у вас репрессированные советским правительством лица?

Господин. В 1934 году, в апреле месяце, расстрелян сын мой Борис. (Из глаз тремя ручьями брызгают слезы. Смех в публике.)

Солдат. Почтеннейшая публика, вы не утомлены допросом? Минуточку терпения! Переходим к оглашению приговора. (Оркестр играет туш. Бьют литавры.)

Штатский. Двадцать второго июня 1935 года. Военный трибунал Ленинградского военного округа в закрытом судебном заседании приговорил… (Барабанная дробь. Униформисты вытянулись в струнку.) Гражданина Бобрищева-Пушкина на основании статьи 58–8 УК подвергнуть высшей мере уголовного наказания – расстрелять.

Солдат подходит к приличному господину, поворачивает его лицом к трибуне, достает огромный бутафорский пистолет и стреляет в затылок. Бабах! Униформисты подхватывают господина и уносят. Аплодисменты. Крики: Браво! Под этот шум и крики появляется Ленин с рыжей бородкой, в кепке, в сером пиджаке и больших ботинках.

Ленин. Товарищи! (Шум стихает.) Рассмотрим, товарищи, итоги войны! И мы прямо поразимся теми цифрами убитых и раненых, которые она дала. Десять миллионов убитых, двадцать миллионов калек. И кто завел эту войну? (Делает указующий жест ладонью.) Хищники. Хищники Англии и хищники Германии. Эксплуататоры и буржуазия по-прежнему рвут глотки рабочих. (Смех, крики: Браво!) И эти разбойники, прикрываясь словами, напиваются кровью рабочих своих стран. Наши разбойники, наши хищники хотят нас втянуть в войну. Но революция растет и в других странах. (Указующий жест.) Тюрьмы Германии, Австрии, Англии и Франции переполнены восставшим пролетариатом. Нас также окружили со всех сторон. Спекулянты, буржуазия, контрреволюционеры – все мстят нам за то, что мы зажгли всюду пожары[292]. (Аплодисменты.)

Штатский. Участники митинга вышли из цирка, построились в ряды и двинулись по улицам Петрограда. Подняли над своими рядами красные знамена с лозунгом: «Долой грабительскую империалистическую войну!» Вначале нестройно, а затем все дружнее и громче зазвучали революционные песни.

Звучит «Варшавянка». Зрители встают со своих мест и движутся по кругу: один ряд по часовой стрелке, другой против, и так снизу до верха амфитеатра. Трибуна с Лениным плывет в воздухе тоже по кругу вдоль барьера.

Ленин. Но придет день, когда рабочие всех стран объединятся. Помощь не за горами. Мы, товарищи, боремся не только за интересы русского трудящегося люда, но и за интересы пролетариата всего мира. Пролетариат всего мира смотрит на нас с надеждой и восторгом. (Указующий жест.) Не обманем их надежды! Революция не дремлет! Долой империалистическую, грабительскую войну! Мир хижинам, война дворцам!

Финал речи тонет в маршевой музыке. Ленин замирает в указующем жесте. Арена погружается во тьму. Луч прожектора перемещается наверх, в амфитеатр. Музыка стихает. В световом круге вырисовывается странная фигура: высокий худой человек в черном пальто-сюртуке, в шляпе с широкими полями. Продолговатое изможденное лицо с глубокими морщинами, печальный взгляд, черные усы. Похож на постаревшего сказочника из сказки Андерсена.

Все остальное исчезает. В луче прожектора остается только этот долговязый человек – Александр Грин. Он спускается по лестнице, хрипловато декламируя на ходу.

Александр Грин. Семь дней пестрая суматоха афиш возвещала городским жителям о необыкновенном выступлении в цирке «Солейль» «Человека Двойной Звезды». Еще никогда не говорилось так много о вещах подобного рода в веселящихся гостиных, салонах, за кулисами театра, в ресторанах, пивных и кухнях. Действительно, цирковое искусство еще никогда не обещало так много, – не залучало волнения в область любопытства, как теперь[293].

Выходит на опустевшую арену. Осматривается. Закуривает папиросу. Подумав, продолжает.

Александр Грин. У выхода появился человек среднего роста, прямой, как пламя свечи… Задержась на мгновение, он вышел к середине арены, ступая мягко и ровно; остановясь, он огляделся с улыбкой, обвел взглядом сверкающую впадину цирка.

Невидимый оркестр начинает играть «Мексиканский вальс». Сказочник продолжает декламировать, кружась по манежу в такт музыке.

Александр Грин. Он отошел к барьеру, притопнул и, не спеша, побежал с прижатыми к груди локтями; так он обогнул всю арену, не совершив ничего особенного… Шаги бегущего исказились, уже двигался он гигантскими прыжками, без видимых для того усилий; его ноги, легко трогая землю, казалось, не поспевают за неудержимым стремлением тела; уже несколько раз он в течение прыжка просто перебирал ими в воздухе, как бы отталкивая пустоту…

Мы и не заметили, как это произошло, но Грин оторвался от манежа, поднялся в воздух. Легко перебирая длинными ногами, он перемещается под купол цирка. Полы пальто смешно развеваются. Он исчезает в высоте, в блистании прожекторных звезд.

Бурные овации. Мы просыпаемся.

Такое причудливое сонное видение посетило нас, пока мы покачивались на пружинном трамвайном сиденье!

В общем-то, все примерно так и было. Ну, или могло быть.

Правда, Бобрищев-Пушкин и Ленин выступали на митингах в цирке Чинизелли в разные дни. Александр Грин вполне мог присутствовать и на том выступлении, и на этом.

А вот что абсолютно точно, так это то, что роман Грина «Блистающий мир» начинается с циркового представления. Там главный герой Друд начинает летать. То есть он совершает то, чего не может быть. Эта тема – человек, совершающий то, чего не может быть, – станет центральной в последующих романах того же автора. Один его герой летает, другой находит золотую цепь, третья бежит по волнам… И все это осуществляется не какими-то фантастическими или научными методами, а просто – верой. Как ангелы летают и как Христос идет по воде.

Имей веру – и сможешь летать.

И вполне возможно, что понимание этого факта пришло к автору именно в революцию и именно в цирке.

Революция – тоже цирк, только без барьера. Политические клоуны овладевают вниманием масс. Разные неожиданные предметы появляются и исчезают, будто по мановению фокусника. Честолюбцы и мечтатели, как акробаты, взлетают под звездный купол, а бывает, и падают без страховки… Революция и цирк – два места, где всегда совершается то, чего не может быть. Данное обстоятельство и привлекает публику туда и туда.

Все мы, наследники Адама и Евы, больше всего на свете хотим того, чего не может быть. Увидеть хоть краешком глаза, попробовать хоть на один зубок… Протягиваем руку – и хватаем пустоту.

У Грина это называется – Несбывшееся. То, чего не бывает, что пронеслось мимо нас неуловимой светотенью и навсегда поманило за собой.

Оно-то, Несбывшееся, и есть на самом деле. А все остальное, то, что мы называем реальностью, – в сущности, мираж. Искаженное отражение невидимого бытия.

Так, что ли?

Может быть. Не знаю.