Иные уж за мной гнались; но я тем боле

Спешил перебежать городовое поле,

Дабы скорей узреть – оставя те места,

Спасенья верный путь и тесные врата.

Близ Новгорода, если подъезжать к нему со стороны Москвы, справа от дороги есть возвышенность, обсыпанная деревенскими домами. На вершине – церковь, маленькая, белая, как будто слепленная из снега или сахара. Деревня называется Волотово, а церковь – Успенская. Она была построена в XIV веке и расписана дивными фресками. Среди них имелось такое изображение – «Души праведных в руце Божией»: огромная ладонь, собранная горстью, как бы выходящая из сферы, из бесконечной дали, а в ней – маленькие человечки-головастики, круглоглазые, с умиленно приоткрытыми поющими ротиками. А со стороны, как будто от земли, к ладони летит ангел и на руках несет еще одну новопреставленную душу, как младенчика в пеленах, и душа тянет свои ручонки к Богу, растопырив пальцы, приоткрыв рот, зажмурив глаза. К Богу, к Отцу, в его теплую, животворящую руку, оставив страх, страдания и смерть…

Во время войны Волотово оказалось на линии фронта, два года пригорок методично расстреливала артиллерия; росписи погибли, разбившись на миллионы осколков. Сохранились их черно-белые фотографии и акварельные копии. В недавнее время постройка была восстановлена, собраны по кусочкам некоторые фрагменты фресок. Эта работа продолжается, и, может быть, образ руки Божией с душами праведных еще явится из небытия.

В 1934 году церковь стояла надежно и прочно между деревьями маленького кладбища. И даже еще была действующей. Никто не припомнит точно, в какой именно день, но надо полагать, зимой, в декабре, а может, в январе, в сумерках, на грязновато-белых колеях ведущей в Волотово дороги появилась черная фигурка. Человек шел, устало подволакивая ноги в стоптанных бесформенных ботинках. Человек шел тяжело, несколько раз остановился на некрутом подъеме, отдыхиваясь с хрипом, отчего вокруг его головы возникало облачко пара. Роста он был чуть выше среднего, худ, нездорово бледен, одет в изношенное, затертое по швам долгополое черное пальтецо. Длинные волосы, седоватая борода, шапочка-скуфейка на голове не оставляли сомнений: вот тащится недобитый попик. И наверно, у малочисленных встречных его бедный, болезненный вид вызывал бы жалость, а может быть, и классово-коммунистическую злобу, если бы не удивительные глаза: лучистые, разноцветные, правый крупнее левого и посажен чуть накось. Из этих глаз исходил свет, тихий и в то же время беспокойный, и озарял тонко прорисованное лицо, библейский нос, широко разлетающиеся брови…

Шестилетняя девочка Глаша, посланная в лавку за спичками, остановилась как вкопанная, с минуту глядела на него и ему вслед, забыла про спички, кинулась домой и, вбежав, крикнула, схлопывая слова в один комок и вызывая панику у взрослых:

– Мама, мама, а я Сусахриста видела!

Человек шел к церкви.

На следующий день по деревне заговорили: у Успения новый батюшка, отец Владимир, питерский, из ссыльных.

Церковь вскоре закроют. Отец Владимир уйдет по той же дороге, и вокруг его головы будет светиться тонкий пар – мученический венец.

Через три года он будет расстрелян.

Последний священник, которому довелось возносить благодарение Господу в окружении дивных волотовских фресок. «Души праведных в руце Божией».

…У нас на старой квартире (прадедовской, в советское время обращенной в коммуналку) в прихожей на стене висел телефон, такой черный и древний, что верилось в его дореволюционное происхождение. Году этак в тысяча девятьсот семнадцатом можно было, полистав лежавший рядом «Весь Петроград», найти нужную страницу, закрутить диск, набрать номер: 49360, и когда отзовутся, произнести в дырчатую трубку:

– Здравствуйте, будьте добры, позовите, пожалуйста, Владимира Константиновича.

И, наверно, через некоторое время из другого отверстия трубки зажурчал бы негромкий баритон:

– Я слушаю вас. Лозина-Лозинский слушает.

Владимир Константинович Любич-Ярмолович-Лозина-Лозинский. Не двойная, а даже четверная фамилия. Интеллигент из интеллигентов. Высокий, худой, нескладный; тонкие, неправильные черты лица – глаза разновеликие и разноцветные, как у Воланда… Милый, тихий человек.

Род Любич-Ярмолович-Лозина-Лозинских числится в Родословной книге дворян Подольской губернии. В обиходе использовали половину длинной, как сама история, шляхетской фамилии. Семья с традициями. Отец, Константин Степанович – земский врач. Мать, Варвара Карловна, дочь генерала Карла Шейдемана, героя Севастопольской обороны – тоже врач, из первого, жертвенного поколения женщин-врачей в России. Брат Алексей – поэт, писатель, «шатун по свету» (как сам себя называл), самоубийца-экспериментатор, известный в богемных кругах под псевдонимом Любяр. Сводный брат Константин – врач и философ, в будущем – участник экспедиций Николая Рериха. Младший из братьев, Лев, в будущем – географ, биолог, один из основоположников криобиологии.

Владимир – первенец. Родился 26 мая 1885 года в городке Духовщина Смоленской губернии: там его родители врачевали в земской больнице. Ему было три года, когда мать умерла: по семейному преданию, заразилась тифом от пациента. Семья переехала в Петербург. Владимир учился в гимназии Императорского человеколюбивого общества (название – как предопределение!), окончил ее в 1904 году, поступил на юридический факультет Петербургского университета, окончил его в 1910 году. Поступил на службу во Второй департамент Сената и служил там до его упразднения в 1917 году. Во время Мировой войны работал в Красном Кресте.

Вот так до тридцати трех лет: простая линия жизни, ничего особенного.

Но совершилась революция.

В Петрограде рождался красный террор. 29 августа 1918 года арестован бывший духовник царской семьи, бывший настоятель Царскосельского Федоровского собора протоиерей Александр Васильев. Через неделю расстрелян. Не за какую-то вину, а только потому, что имя его звучало рядом с царскими именами.

И кому было бы до этого дело, если бы не стечение обстоятельств?

За год до ареста батюшку Александра убрали из Царского Села, от революционных солдат подальше, в церковь Святой Екатерины на Старопетергофском проспекте. И поселиться он должен был в доме церковного причта: Старопетергофский, 6-б (Рижский, 52). В этом же доме еще до войны отведена была квартира доктору и статскому советнику Константину Степановичу Лозина-Лозинскому. Там он жил в революционном году вместе со второй женой Ольгой и старшим сыном Владимиром. Туда мы и позвонили, воспользовавшись старинным черным телефонным аппаратом.

И туда 29 августа 1918 года пришли хмурые люди в черном… Топот ног на лестнице. Разноголосица басов и теноров. Перепуганные дворники. Хлопанье дверей. Владимир, встревоженный, выходит посмотреть, в чем дело. И видит, как отца Александра уводят. Туда, откуда не будет возврата.

Давно уже кругом творится невообразимое. Но арест и казнь доброго, невиновного человека… Стерпеть невозможно. А что делать? Идти, упрямо наклонив голову, как против вьюги – наперекор безбожной власти и красному террору. Значит, идти к Богу? Идти.

Шагать по революционному бурелому, где препятствия на каждом шагу. Расстреливают священников – значит, надо самому стать священником. Разогнана Духовная академия, учиться негде, и только весной 1920 года, вопреки разрухе и террору, открылся Петроградский богословский институт. Туда поступает Владимир. (Среди преподавателей много знаменитостей; с точки зрения будущего интересны: протоиерей Николай Чуков, настоятель университетской церкви, в далеком-далеком будущем митрополит Ленинградский; Юрий Новицкий, в недалеком будущем мученик; Владимир Шкловский, брат будущего литературоведа-футуриста, будет расстрелян…) В конце того же года или в начале следующего Лозина-Лозинский рукоположен во пресвитера. С 1921 по 1924 год служит священником, а затем настоятелем университетской церкви – той самой, впрочем, уже не в Двенадцати коллегиях. Христа изгнали из университетского здания, церковь (во имя всех святых, в земле Российской просиявших) полулегально действует в квартире академика Срезневского на Биржевой линии. На несколько лет она – прибежище для православной интеллигенции Петрограда.

Далее – путь прямой и ясный, как траектория пули.

4 февраля 1924 года Владимир арестован по вымышленному «делу православных братств». В мае выпущен на свободу.

В феврале 1925 года снова арестован по обвинению в причастности к монархической антисоветской организации. Его участие в контрреволюционной деятельности, согласно обвинению, заключалось в том, что он «служил открыто панихиды по бывшим царям, в том числе по расстрелянному Николаю, также служил панихиды по расстрелянным и умершим при советской власти»[287]. За это – за молитву об убиенных – приговорен к расстрелу, с заменой на десять лет заключения в Соловецком лагере особого назначения, известном под аббревиатурой СЛОН.

«И когда Он снял пятую печать, я увидел под жертвенником души убиенных за слово Божие и за свидетельство, которое они имели.

И возопили они громким голосом, говоря: доколе, Владыка Святый и Истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу?

И даны были каждому из них одежды белые, и сказано им, чтобы они успокоились еще на малое время, пока и сотрудники их и братья их, которые будут убиты, как и они, дополнят число»[288].

В 1928 году, после ходатайств и хлопот родственников, заключенному Лозина-Лозинскому заменили лагерный срок ссылкой в Иркутскую область, в село с характерным названием Пьяново. По отбытии ссылки отцу Владимиру запрещено проживание в больших городах. Он переехал в Новгород и, как мы уже знаем, был назначен на служение в церковь Успения в Волотово.

В 1935 году получил последнее назначение: настоятелем собора Михаила Архангела, единственного оставшегося действующего храма в Новгороде.

14 мая 1936 года арестован, отправлен в психиатрическую больницу. Действительно, не сумасшедший ли? – продолжает открыто служить Христу.

Из медицинского заключения:

«Высокого роста, правильного телосложения, пониженного питания, кожа дряблая, морщинистая. Анемичен… Имеется небольшой зоб с правой стороны. На левой ноге не хватает среднего пальца. На правом плече спереди след от бывшей операции. … Отсутствие многих зубов. Сердце – миокардит. Легкие – выдох на левой верхушке, рассеянные хрипы. Сознание ясное, ориентировался точно во времени и пространстве. Память на все события хорошо сохранена… Считает себя здоровым… Его идеи страха вращаются, главным образом, вокруг его семьи, которая якобы „терпит страдания и мучения из-за него“»[289].

В сумасшедшем доме содержался около года и в итоге был признан психически здоровым. (Нотки сомнения в заключении врачей слышатся только там, где говорится про «идеи страха» за судьбу семьи. Хотя как раз это – свидетельство ясности сознания пациента.) Выписан из клиники и вслед за этим вновь арестован. Обвинен в создании «контрреволюционной группы» и разработке некоей программы «Народная демократия на основе неогосударственного капитализма». Все это было бредом сумасшедшей власти. Вины не признал.

19 декабря 1937 года был приговорен к высшей мере и расстрелян.

Место его захоронения неизвестно.