Призыв на военную службу был отсрочен до вынесения приговора. Сразу же после суда Александр Гриневский должен был явиться в управление воинского начальника для отправки в часть. 1 марта 1902 года он официально зачислен на казенное содержание; 18 марта определен рядовым, стрелком 3-го разряда 213-го Оровайского резервного батальона, дислоцированного в Пензе.
Военная служба оказалась столь же краткосрочной, как и мореходный опыт.
Дальнейшие события косноязычно, но ясно обрисованы в документах из архива Оровайского батальона (ныне хранящихся в Центральном государственном архиве Военно-морского флота Российской Федерации). 8 июля рядовой Александр Гриневский «исключен из списков батальона бежавшим». Через неделю пойман в Камышине и 17 июля снова внесен в списки батальона. 28 июля предан суду за побег. 7 августа приговорен батальонным судом к трехнедельному аресту с содержанием на хлебе и воде без перевода в разряд штрафованных. Пункт о виновности осужденного сформулирован на неподражаемом военно-канцелярском языке: «за самовольную отлучку, покинутие мундирной одежды в месте, не предназначенном ее хранению, и за промотание мундирной одежды и амуничных вещей». Вскоре по отбытии наказания, 27 ноября «около 2-х часов пополудни Гриневский… ушел в город и больше не возвращался». 28 ноября «исключен из списков 213-го Оровайского резервного батальона бежавшим»[21].
Итак, побег и переход на нелегальное положение.
Это было неизбежно: тот Гриневский, которого мы знаем – неуправляемый, неуживчивый, конфликтный, вольнолюбивый, – не мог удержаться в уставных рамках военной службы. О глубокой ненависти к армейской системе отношений свидетельствуют ранние рассказы Грина: «История одного убийства», «Слон и Моська». В последнем пьяный офицер произносит такую фразу: «Вас, скотов, берут на службу для чего, как бы ты думал? Ну – родина там… что ли… отечество… для защиты, а? Царь, мол, бог… Те-те-те! Для послушания вас берут, вот что!» Послушание Гриневскому было ненавистно. Его поступки в армии похожи на выходки в школе, с той только разницей, что за те грозила порка, а за эти – военный суд. Из показаний свидетеля на следствии: «Причина побега, очевидно, нравственная испорченность». «Когда нашу роту повели в баню, Гриневский разделся… повесил на полку свои кальсоны и объявил, что это знамя Оровайского батальона»[22].
«Нравственная испорченность», то есть неподвластность уставам – и вожделение свободы.
Тут в сложно сплетенную биографию нашего героя внедряется еще одна яркая нить: революционное подполье. Когда именно Гриневский связался с социалистами-революционерами – доподлинно не известно. В «Автобиографической повести» Грин почему-то обошел молчанием трехлетний период времени от возвращения с уральских приисков до приезда своего в Севастополь в 1903 году. Традиционное для биографий Грина советского времени утверждение, что он, мол, познакомился с эсерами во время солдатчины и там же проникся революционными настроениями, не находит документального подтверждения. Напротив, свидетель по делу Гриневского ефрейтор Пикинов утверждал, что «Гриневский против царя или же против устройства государства ничего не говорил». Скорее всего, с бомбистами он вступил в контакт уже после побега из армии: у кого еще мог получить помощь и поддержку беглый солдат, как не у борцов против существующего строя?
История взаимоотношений Гриневского с эсерами и характер его участия в их деятельности неясны. Писатель Грин не любил распространяться на эту тему – даже в трудные последние годы жизни, когда всякое упоминание о революционной деятельности могло помочь обрести милость у советской власти. Известно, что он был связан со Степаном Слетовым, Наумом Геккером, Наумом Быховским. (Примечательнейшие личности! Первый много потрудится над созданием партии эсеров, а в Мировую войну пойдет добровольцем на французский фронт и погибнет в подземно-минной бойне на холме Вокуа. Второй, участник полярных экспедиций Сибирякова и Клеменца, умрет от последствий попытки самоубийства, предпринятой в юности на каторге. Третьему суждено стать депутатом Учредительного собрания, услышать окрик Железнякова «Караул устал!» и после долгих ссыльно-лагерных мытарств в 1937-м получить пулю в сибирской Таре. Его дочери, которую, быть может, восьмилетней девочкой видел беглый Гриневский, доведется под фамилией Мокиевская-Зубок стать единственной женщиной-командиром красного бронепоезда и сложить голову в бою с белыми у небезызвестной станции Дебальцево в 1919 году…)
Наш беглец тем временем осваивает нелегальное положение в Пензе, Симбирске, Нижнем Новгороде. Вроде бы его готовят для совершения теракта. Но не сложилось: старшие товарищи признали его по складу характера неподходящим для этого рода деятельности. Ему поручают пропагандистскую работу. Он пишет прокламации, участвует в уличных манифестациях, ведет революционные беседы с рабочими и солдатами, переезжает из города в город: Саратов, Тамбов, Екатеринослав, Киев, Одесса. Все это известно лишь в самых общих чертах из «Автобиографической повести» и нескольких не слишком надежных мемуарных источников. Определенность фактов появляется лишь с осени 1903 года, когда подпольщик-пропагандист по кличке Алексей (он же Долговязый, он же Гасконец) появляется в Севастополе.
Времена наступали тревожные. На Россию надвигалось нечто грозное, манящее и пугающее одновременно. По южным губерниям только что прокатилась мощная волна стачек. В близком будущем предчувствовались, как определит ровесник и тезка Гриневского поэт Александр Блок, «неслыханные перемены, невиданные мятежи».
Алексей вел – и не без успеха – революционные разговоры среди матросов Севастопольской базы. Но продолжалось это недолго. Донесли собеседники – рядовые крепостной артиллерии Тимофей Кириенко и Степан Кривонос. При их участии 11 ноября 1903 года на Графской набережной полицией был задержан подозрительный субъект, назвавшийся пензенским мещанином Григорьевым. Паспорт, как выяснилось в участке, фальшивый. Задержанный от дачи показаний отказался, протокол подписывать не стал, вел себя, как сказано в прокурорском документе, «вызывающе и угрожающе». При обыске на его квартире была обнаружена революционная литература. Арестованному предъявили обвинение в «речах противоправительственного содержания» и распространении идей, «которые вели к подрыванию основ самодержавия и ниспровержению основ существующего строя». Составили, как положено, описание внешности, из которого мы узнаем, что правый зрачок у него шире левого, на шее родинка, на груди татуировка, изображающая парусный корабль. «Натура, – как сказано в характеристике, – замкнутая, озлобленная, способная на все, даже рискуя жизнью»[23]. Свое настоящее имя он назвал только в конце декабря, после неудачной попытки побега и голодовки.
(Маленькое интересное наблюдение. Контур побега, начертанный в «Автобиографической повести», в основных чертах совпадает с аналогичной историей из «Воспоминаний террориста» Бориса Савинкова, о чем речь впереди. Грин писал «Повесть» в 1930 году. «Воспоминания» Савинкова вышли третьим изданием в 1928-м. Быть может, беллетрист Грин позаимствовал этот авантюрный сюжет у террориста Савинкова, как безответно влюбленный заимствует в романической «фильме» образы своих мечтаний.)
Следствие о Гриневском вскоре разветвилось на несколько дел: «О пропаганде среди нижних чинов Севастопольской крепостной артиллерии»; «О преступной деятельности по распространению противоправительственных учений среди нижних чинов флота»; «О преступном сообществе, образовавшемся в Севастопольском морском госпитале с целью произвести бунт» (в сообщество входила также «мещанка Екатерина Бибергаль» – партийное прозвище Вера Николаевна, по другой версии Киска, молодая, красивая пламенная революционерка, в которую Гриневский был безнадежно влюблен). Конечно же, всплыла история с побегом из Оровайского батальона. Пока тянулись судебно-следственные процедуры, пока арестант Гриневский маялся в севастопольской тюрьме, за ее стенами, на воле, происходили великие и страшные события. Началась и опалила Россию кровавыми поражениями Русско-японская война. За ней следом надвинулась смута. 9 января 1905 года в Петербурге свершилось Кровавое воскресенье. В феврале товарищи Гриневского по партии – участники эсеровской Боевой организации – взорвали в Москве карету великого князя Сергея Александровича, и куски тела одного из сыновей Александра II разлетелись по кремлевской мостовой. Стачки, манифестации, теракты, восстания захлестнули страну.
Как раз в это время, в январе-феврале 1905 года, состоялись судебные слушания по делу Гриневского. 22 февраля был вынесен приговор Военно-морского суда о признании подсудимого виновным, об исключении его из службы и о ссылке на поселение с лишением воинского звания и прав состояния. Однако как состоящий под следствием по другому делу Гриневский был оставлен под стражей. Только в августе приговор вступил в законную силу. Но отправки по этапу осужденный не дождался. Осень 1905 года закружила Россию в небывало мощном революционном вихре. 17 октября последовал Высочайший манифест о гражданских правах; через четыре дня – указ об амнистии для политических осужденных. 24 октября 1905 года Александр Гриневский был освобожден из севастопольской тюрьмы.
Севастополь бурлил. За четыре дня до освобождения Гриневского у стен тюрьмы собралась толпа, гремели революционные лозунги, потом винтовочные залпы: манифестация была расстреляна. Назревало что-то страшное. В ноябре собравшиеся тучи разразились грозой – вспыхнуло восстание на флоте. С крейсера «Очаков» разнеслось ставшее знаменитым: «Командую флотом. Шмидт». Около десятка больших и малых кораблей подняли красные флаги. Потом грохотали корабельные орудия. Восстание было подавлено.
Ошеломленный внезапной свободой, Гриневский не принимал участия в этих событиях. В декабре он уехал из мрачно затихшего Севастополя в Петербург, надеясь встретиться там с Киской-Катериной, тоже освобожденной по амнистии. Это кончилось плохо: отвергнутый своей возлюбленной, он стрелял в нее; к счастью, легко ранил – а то не быть бы ему волшебником, а быть убийцей. Покушение скрыли от полиции. Но через пару недель он вновь арестован – совершенно случайно, во время облавы. При нем оказался поддельный паспорт на имя мещанина Николая Ивановича Мальцева – это уже состав преступления.
Надеясь если не на справедливость, то на милость власти, он пишет прошение на имя министра внутренних дел П. Н. Дурново: «…Теперь, после амнистии, не имея ничего общего ни с революционной или с оппозиционной деятельностью, ни с лицами революционных убеждений – я считаю для себя мое настоящее положение весьма жестоким и не имеющим никаких разумных оснований… Арестован я был лишь единственно по подозрению в знакомстве с лицами, скомпрометированными в политическом отношении… Честь имею покорнейше просить Ваше высокопревосходительство сделать надлежащее распоряжение об освобождении меня из тюрьмы, с разрешением проживать в г. С.-Петербурге»[24].
На прошении резолюция: «Отклонить».
Судьба играет странные игры. Она загоняет человека в безвыходные тупики, доводит до отчаяния, до гибельной точки, и как раз тогда, когда последняя искорка надежды готова погаснуть в подопытном – в этот самый момент вдруг отворяются потайные двери, и в неожиданно ярком свете является за ними новый этап жизненного пути.
Впрочем, что сваливать на судьбу! Все это человек создает себе сам – и тупики, и выходы. Только нужно помнить про свое Несбывшееся, нужно быть готовым встретить и принять его.
Поэт сказал: «Мы, оглядываясь, видим лишь руины». Десятый год бродяжьего бытия Александр Гриневский завершал в камере петербургской пересыльной тюрьмы. Пора было подводить итоги – и, оглядываясь назад, в прошлое, он едва ли видел что-то достойное радости и гордости. Революционер из него не получился – так же, как моряк и солдат. Ему не хватало каких-то необходимых качеств личности для того, чтобы играть эти роли. В нем было много порыва и мало упорства; много самолюбия и мало дисциплины. Главное же – он был слишком в себе, слишком человек наособицу. Что же дальше? Тусклая жизнь ссыльного, повторение беспросветного отцовского опыта? Или новый мир откроется за горизонтом?
Мог ли он думать 4 мая 1906 года, выслушивая постановление о высылке в отдаленный уезд Тобольской губернии под надзор полиции, что в его жизни скоро начнется новая пора – писательство? И что предвестием главного поворота – ровно на середине! – его жизненного пути станет появление в тюремной комнате для свиданий незнакомой девушки с чистыми, правильными чертами лица, слегка волнистыми аккуратно уложенными волосами и прямым, упорным взглядом?