Семнадцатый год – год загадок. Исторические источники об этом времени обладают удивительной особенностью. Они становятся страшно подробны, насыщены фактами, казалось бы, точными, так что события каждого дня можно расписать по часам и минутам… И потом неожиданно и в какой-то неопределенный момент превращаются в ложь, вымысел, легенду или лакуну. Так в человеке, вроде бы здоровом, начинается сумасшествие, психическая болезнь. Сначала он, дотоле маленький и серый, вдруг расправляет крылья, становится интересен, деятелен, успешен, удачлив; потом болезненно деятелен, несносно говорлив; потом в его речах наступает хаос, а в поступках опасная бессмыслица. Ну а потом – буйство или ступор, несвязная речь, дикий плач, беспамятство… И близкие в страхе вызывают скорую…
Биографии многих героев русской смуты, хорошо прослеживаемые до и после, становятся нечитаемыми в это роковое время. На полгода и более теряются из глаз историков Унгерн, Чапаев, Буденный, Май-Маевский, Врангель, Шкуро… Жизненные нити исчезают во вращении быстрого веретена. Фигуры как бы ныряют в дымный кипящий котел – и через некое время выпрыгивают из него измененными до неузнаваемости.
Что происходило с Ниной Нечволодовой в течение года – с лета 1917 до лета 1918 года?[244] Как из гимназистки превратилась она в сестру милосердия, участницу Белого движения? Да была ли сестрой милосердия? Или просто бежала с матерью и младшим братом от разнузданных красно-чернознаменных отрядов, от голода, расстрелов и экспроприаций? Так бежали – поездами в набитых битком вагонах, на палубах пароходов, на телегах, пешком, на юг, на восток, на запад, куда еще можно уйти – десятки, сотни тысяч сорванных с места семей… На некоторых поворотах этого исхода и блуждания разлучилась с родными. Прибилась к какому-нибудь белоофицерскому отряду – просто потому, что только от этих людей в изодранных кителях и потертых погонах она, дочь офицера, могла ждать защиты, помощи и спасения…
Да. В мае 1917 года окончила гимназию. Кругом – радостное революционное море. Россия – душевнобольной на стадии эйфории. И Нина радовалась этой жизни – школьница, вырвавшаяся на свободу. Одно из счастливейших завоеваний революции – равноправие женщин, закрепленное августовским законом о выборах в Учредительное собрание. Непрестанно создаются всяческие женские советы и комитеты – и, весьма вероятно, наша героиня уже состоит в каком-нибудь из них. Но осень, развал армии, страшные слухи об убийствах офицеров; потом что-то там лопнуло в Петрограде; там какие-то большевики, какая-то новая власть, непонятно что делающая со старой, провозглашенной полгода назад… Дальше – совсем плохо и страшно. Волнами накатывает море озлобленной солдатни. Все перекашивается, и со скрипом и грохотом катится под откос. В лавках нет продовольствия. Цены растут дикими скачками. Упразднены жалования, пенсии, ордена и чины. Жить становится не на что, и защиты ждать не от кого. Засим – бегство.
И вот – в белом отряде.
Походы. Отступления, окружения, прорывы. Партизанские броски. Кругом и всегда – кровь, грязь, смерть. В таких условиях трепетные юнцы быстро становятся взрослыми и беспощадными мужами. А девушки, вчерашние гимназистки?
Белое движение, почти разбитое и уничтоженное весной 1918 года, летом того же года обрело второе дыхание и новую силу. Найдя подпитку в потоках беженцев, спасающихся от красного хаоса, белые формирования перешли в наступление, успеху которого способствовали антибольшевистские мятежи правых и левых эсеров, действия Чехословацкого корпуса, авантюры Савинкова, приближающийся крах Германии, а более всего – истребительный фанатизм и революционная анархия, царившие в стане красных.
В это время на черном небосклоне Гражданской войны загорелась звезда Якова Слащова. Он со своим офицерским отрядом присоединяется сначала к необузданному войску самочинного казачьего атамана Шкуро, потом переходит в дивизию черкеса Улагая, подчиняющуюся командованию Деникина. Осенью 1918 года Слащов формирует собственное войско, именуемое Первой отдельной кубанской пластунской бригадой. Война на Кубани, Дону и Ставрополье – броски и откаты, рейды по тылам, захваты станций, прорывы из окружений – дикий танец, в котором под разноцветными знаменами выкидывают смертельные па десятки тысяч танцоров.
В каком-то из эпизодов этого балета сошлись партии Якова Слащова и Нины Нечволодовой.
Как это случилось – мы не знаем, и фантазировать не решаемся. Можно принять версию Аверьянова о спасении раненого. Красивая версия.
С этого момента Нина всегда рядом со своим боевым другом – и в тылу, и на поле боя. В мае 1919 года Деникин произвел Слащова в генерал-майоры. Теперь Нечволодова – ординарец Никита при своем генерале Яше.
Из рассказов Аверьянова:
«…Во главе со Слащовым, сопровождаемым „ординарцем Никитой“, повел наступление полка на высоту „71“ и на этот раз без особенно больших потерь сбил с нее ошеломленного и пораженного всем происходящим противника».
«…Имея во главе Слащова с „ординарцем Никитой“, юнкера прошли по мосту и бросились в атаку на противника, который оставил свои пулеметы на мосту, не пытаясь даже стрелять из них»[245].
В это время складывается образ Слащова – генерала Хлудова, – запечатленный Булгаковым в «Беге». Непременный атрибут его – эшелон с генеральским салон-вагоном, мечущийся по железным дорогам Донбасса и Таврии, врывающийся на станции. Вот генерал выходит из вагона, «лицом бел, как кость, волосы у него черные, причесаны на вечный неразрушимый офицерский пробор». Он «кажется моложе всех окружающих, но глаза у него старые». «Он болен чем-то, этот человек, весь болен, с ног до головы». «Он возбуждает страх» (Булгаков). Он идет отдавать страшные приказы негромким надломленным голосом. Он уедет, а вокруг станции на телеграфных столбах останутся качаться повешенные с табличками на груди: «Грабитель»; «Саботаж»; «Изменник»…
Не ставим знака равенства между Хлудовым и Слащовым. Но что-то очень важное слащовское определено Булгаковым точно. Он болен: болен войной, убийством, смертью. Жить в этой сумасшедше-деятельной болезни можно только с применением особенных приемов.
Пока хозяина нет, войдем тихонько в салон-вагон. Интересная картина.
Во всю стену – карта театра военных действий. На ней что-то начеркано цветными карандашами, там и сям какие-то пятна: то ли условные обозначения, то ли просто грязь. Пол страшно замусорен: песок, комки глины, ореховая скорлупа, обрывки бумаг, растоптанные огрызки яблок. Большой стол. Он заставлен бутылками, початыми и почти пустыми, разнокалиберной металлической посудой, залит чем-то. В углу грудой свалены ленты телеграмм, тут же разбросаны карандаши и измерительные инструменты. У окна на тумбе стоит – и это совсем уж дивно – большая клетка, в которой на жердочке охорашивается хохлатый попугай. Возле – еще одна клетка, пустая, с открытой дверцей. Ах да, мы забыли сказать: у генерала, когда он выходил на перрон, на плече сидела птица: молчаливый черный ворон. Пол около тумбы засыпан подсолнуховой шелухой. Подальше, у небольшого столика примостился, согнувшись, телеграфист с офицерскими погонами. Он занят чем-то своим и не обращает на нас внимания. Рядом – мягкий диван с потертой обивкой. На его подлокотнике – маленькая серебряная коробочка, крышка коей приоткрыта. Под крышкой что-то белое. Мы бы могли отправить содержимое коробочки на химический анализ, но и без того по многочисленным рассказам знаем, что это – кокаин. Рядом на диване дремлет офицер в белой черкеске. Совсем юноша. Да нет же, приглядитесь: это молодая женщина. Нина. Вот она перед нами.
Но некогда долго разглядывать ее лицо. Шум и крики на перроне. Свисток паровоза. Слышно: генерал с вороном на плече возвращается в свой вагон. Нам надо быстро исчезнуть. И мы исчезаем, сохранив в памяти общие черты юного лица. Как на той фотографии. Удлиненный овал, короткая стрижка с пробором, высокий лоб, глубоко посаженные глаза, небольшой прямой нос, узкие губы, округлый подбородок. Все.
Пройдет время (год, или чуть больше, или чуть меньше), и они, Нина и ее генерал (а с ними еще одна персона: новорожденная дочь), сменят салон-вагон на каюту парохода, отбывающего в Стамбул. Катастрофа белой армии Врангеля выбросит их в ноябре 1920 года куда-то на окраину Галаты. Жестокая вражда с Врангелем не даст им права жить в русском лагере в Галлиполи, но слащовские ветераны соберут денег и купят своему генералу домик с крохотным садиком. Там несостоявшийся Митридат будет разводить индеек.
А еще через год по всей русской эмиграции пойдет гулять сногсшибательная новость: генерал Слащов-Крымский вернулся в Россию, согласился служить большевикам.
Да, он вернется. Вместе с годовалой дочерью, вместе с бывшим «ординарцем Никитой», а теперь просто женой Ниной. (Где и когда они венчались? И венчались ли? Достоверно неизвестно, как и многое другое в этой истории.) Семь лет он будет преподавать в Высшей школе комсостава «Выстрел», бесконечно и безуспешно упрашивать красноармейское начальство вернуть его на строевую службу. Странная какая-то жизнь: среди тех, с кем беспощадно воевал. Жена его будет общаться с женами красных командиров. На него и на нее будут смотреть как на выходцев с того света или как на хищных зверей в клетке, чуть ли не показывать пальцами. Конечно, будут неусыпный надзор и желание вырваться на свободу. Конечно, выпивка и – когда повезет достать – кокаин.
Из показаний помощника начальника курсов «Выстрел», бывшего полковника С. Д. Харламова на допросах в ОГПУ:
«И сам Слащев, и его жена очень много пили. Кроме того, он был морфинист или кокаинист. Пил он и в компании, пил и без компании. Каждый, кто хотел выпить, знал, что надо идти к Слащеву, там ему дадут выпить. … Жена Слащева принимала участие в драмкружке «Выстрела». Кружок ставил постановки. Участниками были и слушатели, и постоянный состав. Иногда после постановки часть этого драмкружка со слушателями-участниками отправлялась на квартиру Слащева и там пьянствовала»[246].
13 января 1929 года в газете «Правда» промелькнет коротенькое сообщение, из коего читатели узнают, что 11 января на своей квартире в Москве застрелен бывший белогвардеец, а в последнее время военный преподаватель Слащов. Имя убийцы вскоре будет названо, как и мотив преступления. Некто Лазарь Коленберг отомстил за брата, казненного в Крыму по приказу Слащова. Суд признает убийцу невменяемым.
А Нина Нечволодова, тридцати лет, из бывших дворян, русская, беспартийная, – исчезнет. О том, что сталось с ней и с ее дочерью, нет ровно никаких сведений и даже нет легенд. Пропали, растворились в промышленном гуле и дыму первой сталинской пятилетки.